Компаньонка
Шрифт:
Ее голос спокоен, полон гордости. Она занята своим делом: у нее нет ни времени, ни желания тратить силы на ерунду вроде меня. Все, что она переживает, она использует для дела. Ей не мешают трудноразрешимые проблемы. Если что-то нельзя получить — она купит.
Я готова взорваться. Эта соплячка — как корова, которая из-за переизбытка жира на боках топчется на одном месте. Моральная уродина, которая постоянно переживает одни и те же проблемы, но выбросить их из системы своих представлений не в состоянии.
Она вытирает руки:
— Я хочу попросить у тебя
Почему-то сдерживаюсь. Только перебиваю:
— Не извиняйся. Если будешь извиняться, напомнишь мне обо всем. А мне сейчас не очень хорошо. Пойдешь со мной в бар?
— Пойду. Только я решила бросить пить. Противно, что я вытворяю от выпивки и от лекарств. Больше не хочу позорить себя… лишь чтобы наказать своих близких. Я хочу стать более самодостаточной. Научиться держать себя в руках. Любовь ведь нельзя завоевать скандалами, любовь нельзя выпросить. Если уж она приходит, то приходит сама, правда?
Раны ты бередить умеешь, детка. И правда, любовь приходит сама. Я грустно киваю. Карру я не нужна так, как он мне. Он воспринимает меня как редкий экземпляр женщины. Он со мной ради интереса — и только. Его тупой башке просто интересно, и все.
— Ты плохо выглядишь. Я тебя расстроила? — грустно спрашивает она. Ах, милая девочка, все мои антенны сейчас настроены не на тебя, а на другие волны. Не могу найти себе места с тех пор, как услышала, что он ушел в Марсель с Мэри Джейн. Страдала бы я так, если бы не было нашей близости? Я не знаю. Близость ведь рождает зависимость, и если ты решил отдать свою свободу кому-то, то требуешь того же и от другого. Чувствовала бы я боль и унижение? Когда тело вмешивается в происходящее, чувства становятся сильнее. К тому же, у тела есть свой собственный предательский язык: когда душа извивается от боли и стыда, оно бесцеремонно требует повторения пережитого.
Дональд Карр, где же ты? Приди и объясни мне все. Скажи, что я ошиблась. Скажи, что я несу ерунду, выдумываю, преувеличиваю… Обними меня, чтобы не надо было ничего объяснять… Я по силе твоих объятий пойму, как ты меня любишь.
Мы идем с девочкой в бар. Большинство пассажиров еще в Марселе. Пью порцию виски с колой. Затем решаем поужинать. Все мысли девочки заняты ее картиной, а я пью белое вино. Мой взгляд неотрывно устремлен на дверь, я изнываю от нетерпения.
Появляется Капитан, затем известный писатель со своим любовником, актриса Норан со своим стариком. Все наслаждаются вечером. Нервничает, кажется, только Капитан. Даже девочка замечает:
— Ты его, видимо, напугала — он все время наблюдает за тобой.
После ужина опять хочется пойти в бар. Девочка не согласна. Приходится отправиться с ней в каюту и делать вид, что я читаю. В какой-то момент она решает лечь спать.
— Тебе нравится картина? — спрашивает она, засыпая.
— Твоя картина получится потрясающей, — говорю я.
Она надевает пижаму.
— Спи, — говорю я ей. — А я пойду к себе в каюту. Скоро приду посидеть рядом с тобой.
— Не нужно. Ты же знаешь, две ночи подряд я проблем не создаю.
Мы, обнявшись, желаем друг другу спокойной ночи и расходимся. Немного брожу по палубе. Сердце стучит: не хочу видеть, как он возвращается на корабль в обнимку с ней. Закрываюсь у себя в каюте. Чемодан смотрит на меня, как чудовище с открытым ртом. Все — как обычно. От этого тоже больно.
Гудок, шум… Корабль поплыл. Мы отплываем из Марселя. Теперь он на корабле. Придет ли он ко мне?
Сон! Приди и успокой меня! Вразуми меня. Или делай со мной, что хочешь, будь кошмаром, но только бодрствовать я больше не могу. Вижу коробочку со снотворным. Глотаю несколько таблеток, запивая водой.
Проходит некоторое время. Таблетки не действуют. Ворочаюсь на кровати. Только удается немного расслабиться, как в дверь кто-то скребется.
— Кто там? — спрашиваю, затаив дыхание.
— Я! Дональд!
Сердце обрывается. Бегу открывать. Он намного выше меня. Обняв меня, он наклоняется к моей шее и так замечательно целует меня… Валимся на кровать. Занимаемся любовью — сначала яростно и бешено, потом медленно и нежно. Засыпаю, положив голову ему на грудь и ноги ему на ноги… Сплю. Сплю рядом с ним.
Одиннадцать
Колочу его между ног. Колочу яростно, изо всех сил. Я между сном и явью, но это не мешает мне бить его. Раз, еще раз. Он в ужасе выскакивает с кровати. Он так изумлен, что я могу прочитать боль на его лице.
— Что случилось? Тебе приснился плохой сон?
Ах, куриные твои мозги! Да, мне снился плохой сон: это ты! С ненавистью смотрю ему в лицо.
— Что случилось, милая? Что-то произошло?
Я с яростью сбрасываю со своего плеча его руку.
— Что с тобой происходит? Может, скажешь?
— Одевайся и пошел вон из моей каюты!
Он начинает одеваться. Ясно, что продолжения спектакля он ожидать не намерен и уйдет, не затягивая. У него нет желания блуждать в темных дебрях моего подсознания. «Совсем чокнутая!» — единственное, что способен понять его куриный мозг.
— Хочу поздравить вас с вашим безграничным успехом у всех женщин этого корабля. Хвалю за сообразительность — и как это вы умудрились успеть, едва выскочив из моей кровати, на свидание с другой женщиной? Я поражена. Если у мужчины мало мозгов, то обычно хорошие физические способности и неуемный аппетит.
— Что ты несешь?
— Зубы мне не заговаривай! То, что ты слышишь — еще самые нежные слова, из тех, что ты заслуживаешь. Стоит только напрячь отсутствующие мозги — и ты поймешь, о чем я.
— Зачем ты меня обижаешь? Что я тебе сделал? — рот его приоткрыт от изумления.
— Ты можешь делать мне больно, можешь унижать меня, уродовать — мне наплевать. Но ты мне лжешь. Это страшно. Хорошо, что я тебе всыпала, мало еще. Пусть эти побои были отвратительными, уродливыми, ужасными — но они были от меня. Они были моими. Ты тянешь меня в мир, которому я не принадлежу и которому не хотела бы принадлежать даже в кошмарном сне. А ты тащишь меня в свою грязь, как магнит.