Компаньонка
Шрифт:
— Почему вы так нервничаете?
Невозможно.
— Нет, милочка, ну что вы!.. Я просто только что жутко поругалась с нашей подопечной. Сегодня утром я собиралась сойти на берег, и совершенно напрасно…
— Она так счастлива с вами, — она садится и закидывает ногу на ногу. — Вы не понимаете: она впервые в жизни испытывает интерес к кому-то, кроме матери. Тамара, должно быть, едва вас увидела, почувствовала невероятную химическую связь, которая возникнет между вами.
— Боюсь, как бы химической аварии не произошло.
Ей
— Ради вас она собирается бросить свои таблетки. Так она мне сказала десять минут назад. Девочка ужасно боится потерять вас. Она не привыкла в жизни никого терять.
— Что вы говорите, мисс Праймроуз? Вы же мне все уши прожужжали о ее детстве, полном и горя, и потерь! А отца она разве не потеряла? А дедушку, а мать?
— Вы никак не понимаете ее отношений с матерью, — заводится она. — Вчера вечером та много часов провела в слезах у ее кровати. Проблема, возможно, в том, что она слишком сильно привязана к дочери. Она никак не может контролировать дозу их общения.
— Это оттого, что она тратит всю энергию на другие дозы, — меня душит ненависть. — Она обычная пустышка, которая не в состоянии любить свою дочь.
— Про вас тоже не скажешь, что вы в состоянии любить! — ее глаза подергиваются льдом. Затем она вскакивает и вонзает красные ногти в спинку кресла.
— Зато вы идете по жизни счастливая, вас ничто не держит, ничто не связывает, вы восхищаетесь избранными, а еще теми, у кого есть успех и деньги. Вас и подобных вам выпускают на рынок в серийном производстве уже лет десять-двадцать: вас можно сегодня встретить везде, Мэри Джейн Праймроуз.
— Я уж, конечно, не из тех, кто гордится талантом быть проблемным, наглым и грубым, — говорит она, по привычке вздымая бровь. — Какой ошибкой было с моей стороны что-либо обсуждать с вами. Теперь — только служебные отношения. Вы, насколько я понимаю, вообще не умеете разговаривать, не устраивая скандала?
— Ответ на ваш вопрос предлагаю вынести за рамки служебных отношений, — отвечаю я. На столе стоит оставшийся со вчерашнего вечера «Джек Дэниэлз». Наливаю и делаю глоток.
— Лучше всего будет вам сойти с корабля в Марселе. Очевидно, от вас малютке больше вреда, чем пользы.
— Не вам решать, — поворачиваюсь я к ней спиной. — Вы только можете пожаловаться на меня компетентным людям и подождать их решения. Но прежде всего сделайте так, чтобы мадам Сюрейя не села на корабль. А в Марселе ни я, ни девочка с корабля не сойдем.
Не глядя на нее, выхожу в ванную. Закрываю за собой дверь, и она исчезает с глаз. Сижу на закрытом унитазе, глотаю полный горечи алкоголь и слушаю ее резкие шаги. Хлопает дверь. Да, эту не объедешь. Не мой стиль.
— Ты здесь?
С унитаза кричу:
— Входи, дверь открыта!
— Где ты? Где ты?
Тихонько выхожу с пустым стаканом. Она ищет меня под кроватью.
— Я, конечно, спряталась от тебя, но не так
Она поднимает голову:
— А я туда иногда залезаю. В шкафу, когда одиноко и хочется поплакать, тоже неплохо.
— Когда я была такой, как ты, я всегда плакала в маленькой нише, которая была у меня между шкафом и стеной в комнате.
— Да? — удивляется она.
— Так я расходовала свой запас плача. Каждый человек при рождении получает запас плача. Чем быстрее растратишь его, тем лучше, — вновь наливаю себе «Джека Дэниэлза».
— А я закончила «Танго танцуют вдвоем». Теперь на очереди «Казнь китайца». Не знаю, что со мной, смогу ли я ее закончить.
— Тогда передохни, — говорю я. — Слишком много работать вредно для искусства.
— Знаешь, у меня такая противная бабушка… Наверное, если бы она не была моей бабушкой, я бы смогла ее полюбить. Иногда мне ее даже жалко. Ведь она такая забавная… Ты только представь: кожа от бесконечных подтяжек стала пластмассовой. Нос похож на пуговицу от бесчисленных пластических операций. Ресницы — накладные, губы — силикон. Ничего своего. Просто кукла. Монстр из фантастического романа. А ее аппетит? Казалось бы — как только ее дряблое тело столько вмещает? А она все ест да ест! А еще вся ее жизнь, каждая секунда, посвящена погоне за каким-нибудь мужчиной. Вот влюбится в кого-нибудь и бегает за ним. Пока не надоест. Это вообще-то и утомительно, и унизительно, но только не для нее. Мужчины для нее — как обувь. Надо чаще менять. Я для нее — сто сорок седьмая пара летних туфель. Но все равно никому не позволю ссориться с ней.
— Тебе не обязательно мне все объяснять, — вздыхаю я. — По-твоему, правда, выходит, что госпожа Сюрейя — какая-то озабоченная.
— Ага. Озабоченная. Сексом и деньгами. Она много лет потратила на то, чтобы захомутать моего дедушку. А потом даже отца пыталась, представляешь?
— В семьях, где много денег, жизнь превращается в поганый сериал, — замечаю я. — Твой отец действительно покончил с собой?
— Мэри Джейн тебе сказала, что он умер от цирроза, да? А ты знаешь, что плохие новости о семье влекут за собой понижение доверия акционеров, падение акций, кредитного рейтинга? Каждый неудобный слух выражается в определенной сумме потерянных денег. А фирма стремится только к выгоде и больше ни к чему. Мэри Джейн напичкана официальными сведениями о нашей семье. Расспрашивать ее о пикантных подробностях бесполезно.
— Ах, ей так важно всегда быть правильной, — язвлю я. — Как же ей удается с такой легкостью отделять хорошее от плохого? Почему нам никто не дал лекал для жизни, которые выдаются таким, как она? — я вновь наполняю стакан.
— Нам пытались их дать: но мы свои мгновенно выкинули, даже не рассмотрев. Выкинули — скорей с глаз долой. И бровью не повели.
Беру ее за руку и сажаю к себе на колени. Тоненькие ручки обхватывают мою шею. Ее голова у меня на груди, ноги на моих ногах, и я говорю: