Конагер
Шрифт:
До самого заката Конагер усердно трудился, направляя разбредшийся скот к холмам. Там, в оврагах с хорошей травой и изобилием воды, он будет в относительной безопасности, потому что заставить коров выйти оттуда в голую степь — задачка не из легких. А скотокрады, как он хорошо знал, не охотники до тяжелой работы.
Сумерки уже давно наступили, когда Кон повернул назад. Во двор ранчо въехал только в полночь.
Во тьме возле дома возникло какое-то движение, перед ковбоем появился Сиборн Тэй.
— Я беспокоился за тебя, сынок. Твой конь, вижу, вконец измотан.
Конагер
— Хотелось показать этим бандитам, что за развлечение их ожидает, — добавил он. — Может, у них поубавится охоты воровать скот.
— Вряд ли, — заметил Тэй. — Только не у Смока Парнелла.
— Во всяком случае, они предупреждены. Значит, теперь возжаждут крови. Будьте настороже.
Конагер вошел в кухню и тяжело опустился на стул.
— Я выйду на дорогу… улягусь и буду их встречать.
Он медленно ел, наслаждаясь каждым куском, едва ли помня, что не держал во рту ни крошки в течение многих часов. Тяжесть в мышцах давала о себе знать. Сон был необходим, как хлеб, — но то, что он начал сегодня, не терпело отлагательств.
— Нам нужны люди, — сказал Тэй. — Ты не вынесешь эту борьбу один. Леггет старик, а Мак-Гиверн… сразу же попадет под пулю. Слишком горяч. Я боюсь за него.
— Оставьте это мне. Ваша задача — удержать ранчо, а я покручусь тут вокруг и постараюсь испортить им удовольствие. — Внезапно лицо Кона прояснилось. — У меня есть идея насчет того, где добыть одного человека. Может, и не выйдет, конечно, но попытаться стоит.
Покинув дом, он немедленно отправился будить Джонни.
— Как ты насчет прокатиться миль этак пятьдесят — шестьдесят?
— Куда?
Сев на лавку, Конагер точно описал маршрут.
— И езжай как сказано, — предупредил он. — Не старайся срезать углы. В этой стране короткие пути — самые длинные. Берегись индейцев… Они могут появиться, хотя не исключено, что все обойдется. Человек, который нам нужен, — траппер, его зовут Чип Юстон. Я не знаю, согласится ли он нам помочь, но если да, то он один стоит троих скотокрадов.
Когда Джонни Мак-Гиверн ускакал по описанному пути, в объезд селений, Кон выехал на дорогу, по которой ожидалось нападение «Пяти решеток». Отъехав немного, он взобрался на холм и улегся, внимательно глядя вперед и прислушиваясь.
Впрочем, Кон больше доверял слуху коня, чем своему собственному. Он специально выбрал полудикого горного мустанга, объезженного всего несколько месяцев назад, — хотел, чтобы конь был нервный… чтобы ловил каждый звук… а видел и слышал лучше человека.
Кон спал чутко, просыпаясь время от времени и прислушиваясь, затем снова впадал в дрему. В свете утра оглядел равнину насколько хватало глаз — ни души. Из трубы дома поднимался ленивый дымок. Кон устало вскарабкался в седло и поехал обратно.
— Они не приходили, — улыбнулся Тэй.
— Они еще придут. Непременно.
Он добрел до барака, упал на свою койку и заснул.
Тэй и Леггет покараулят. Ему надо поспать.
Глава 9
Проснувшись,
Но возникшее ощущение было больше, чем усталость. И может быть, как раз из-за него на Кона снова навалилось то безмерное, давящее чувство одиночества, которое посещало его порой.
Что заставляло его вступать в бой за клеймо, которому он служил? Какая-то особенная честность? Или он просто держался зубами за это клеймо, за ранчо, на котором работал, как за единственную точку опоры в этом зыбком мире?
Природа не одарила его, сказал он себе, большим воображением. Он просто делал то, что требовалось, и это составляло его кодекс чести — его самого и его отца, его семьи, его эпохи. Куда как просто выбросить всю эту сентиментальную чепуху за борт, послать к черту всякую ответственность — достаточно лишь оседлать коня и уехать подальше.
Но Кон не мог так поступить, даже если бы пренебрег неизбежным чувством вины за брошенное дело. Быть мужчиной — значит брать на себя ответственность. Все очень просто. Быть мужчиной — значит что-то создавать, стараться сделать окружающий мир хоть чуточку легче для жизни, твоей и тех, кто пошел за тобой.
Над этими убеждениями можно смеяться, или презрительно фыркать, или даже отказываться их признавать — но когда приходится подбивать бабки, решил для себя Кон, то в расчет идет лишь тот, кто посадил дерево, вырыл колодец или проложил дорогу.
Он был одиночка — всегда, всю свою жизнь; колюч, как дикобраз, неуживчив, раздражителен. Внешне добродушный, сторонился людей, хорошо зная о ловушках, их окружающих. Однако, попав в ловушку, он не знал другого способа освободиться, кроме как драться до конца.
Конагеру слишком много досталось в жизни непосильного труда, чтобы он смирился с тем, что вор или вандал уничтожал плоды усилий других людей. Хоть кое-кто и говорил, что ему на все наплевать. Но он не может отбросить те немногие и совсем простые жизненные правила, которые проросли в его сердце. Он жил согласно им.
Опустив ноги на пол, Кон пошарил в поисках носков. Придется задержаться здесь подольше и устроить постирушку, подумал, глядя на то, что искал; но, вздохнув, натянул носки, сапоги и потопал ими. Дотянувшись до ремня с кобурой, застегнул его на бедрах и пошел к двери.
В дверной косяк ударилась пуля, полетели щепки, и Кон отпрянул назад, чуть не упав. Развернувшись на пятках, бросился за винчестером.
За открытой дверью по-прежнему стояла предательская тишина. Оглядев след пули, он встал на колени и проследил ее предположительную траекторию до небольшого холма в добрых четырех сотнях ярдов от барака. Не приближаясь к двери, Кон исследовал взглядом холм. Потом передвинулся к окну на дальней стороне барака. Как и думал, угол корраля и поилка для скота закрывали его со стороны прерии.