Конец главы

Голсуорси Джон

– Но ведь Юл оба раза слышал эту историю только в пустыне, - сказал Майкл с внезапной надеждой.

– Что сегодня сказано в пустыне, завтра разнесется по базарам. Нет, рассчитывать не на что. Мне не отвертеться.

Майкл положил ему руку на плечо:

– В любом случае можешь располагать мною. Мое мнение такое: кто смел, тот и преуспел. Но я, конечно, предвижу, что тебе придется вытерпеть.

– Мне приклеят ярлык "трус", а с ним хорошего не жди. И правильно приклеят.

– Чушь! Уилфрид, не обратив внимания на этот

возглас, продолжал:

– При мысли, что придется погибнуть ради жеста, ради того, во что я не верю, все мое существо взбунтовалось. Легенды, суеверия - ненавижу этот хлам. Я готов пожертвовать жизнью, только бы нанести им смертельный удар. Если бы меня заставили мучить животных, вешать человека, насиловать женщину, я бы, конечно, скорее умер, чем уступил. Но какого черта умирать только для того, чтобы доставить удовольствие тем, кого я презираю за то, что они исповедуют устаревшие вероучения, которые принесли миру больше горя, чем любой из смертных. Скажи, какого черта?

Эта страстная вспышка напугала Майкла. Расстроенный и мрачный, он пробормотал:

– Религия - символ!..

– Символ? Не сомневайся, я сумею постоять за любое стоящее дело - за честность, человечность, мужество. Как-никак я прошел войну. Но почему я должен стоять за то, что считаю насквозь прогнившим?

– Мы обязаны это скрыть!
– взорвался Майкл.
– Мне нестерпимо думать, как куча болванов будет воротить нос при виде тебя.

Уилфрид пожал плечами:

– Поверь, я сам от себя его ворочу. Никогда не подавляй свое первое побуждение, Майкл.

– Что же ты собираешься делать?

– Не все ли равно? Будь что будет. Так или иначе, меня не поймут, а если даже поймут, никто не станет на мою сторону. Да и зачем? Я ведь в разладе с самим собой.

– По-моему, в наши дни найдется немало таких, кто поддержит тебя.

– Да, таких, с которыми стоять рядом и то противно. Нет, я - отверженный.

– А Динни?

– С ней я все улажу.

Майкл взялся за шляпу:

– Если я могу быть полезен, рассчитывай на меня. Спокойной ночи, старина,

– Благодарю. Спокойной ночи!

Прежде чем Майкл вновь обрел способность рассуждать, он уже был на улице. Уилфрид попал в ловушку! Он до того ослеплен своим бунтарским презрением к условностям и почитателям их, что разучился здраво смотреть на вещи, - это ясно. Но нельзя безнаказанно зачеркивать ту или иную черту в едином образе Англичанина, - кто изменит в одном, того и в другом сочтут изменником. Разве те, кто не знает Уилфрида близко, поймут это нелепое чувство сострадания к своему же палачу? Горькая и трагичная история. Ему без суда и разбора публично приклеят ярлык труса.

"Конечно, - думал Майкл, - у него найдутся защитники: всякие там маньяки-эгоцентристы или красные, но от этого ему будет только хуже. Нет ничего отвратительнее, чем поддержка со стороны людей, которых ты не понимаешь и которые не понимают тебя. И какой прок от такой поддержки для Динни,

еще более далекой от них, чем Уилфрид? Все это..."

Предаваясь этим невеселым размышлениям, Майкл пересек Бондстрит и через Хэй-хилл вышел на Беркли-сквер. Если он не повидает отца до возвращения домой, ему не уснуть.

На Маунт-стрит его родители принимали из рук Блора белый глинтвейн особого изготовления - средство, гарантирующее сон.

– Кэтрин?
– спросила леди Монт.
– Корь?

– Нет, мама, мне нужно поговорить с отцом.

– Насчет это'о молодо'о человека... который переменил рели'ию? Мне все'да было при нем не по себе: он не боялся грозы, и вообще.

Майкл вытаращил глаза от удивления:

– Да, об Уилфриде.

– Эм, абсолютная тайна!
– предупредил сэр Лоренс.
– Ну, Майкл?

– Все правда. Он не хочет и не станет отрицать. Динни об этой истории знает.

– Что за история?
– спросила леди Монт.

– Арабы-фанатики под страхом смерти принудили его стать ренегатом.

– Какая нелепость!

"Боже мой, почему бы всем не встать на такую же точку зрения?" мелькнуло в голове у Майкла.

– Итак, по-твоему, я должен предупредить Юла, что опровержения не последует?
– мрачно произнес сэр Лоренс.

Майкл кивнул,

– Но ведь дело на этом не остановится, мой мальчик.

– Знаю. Он ничего не хочет слушать.

– Гроза, - неожиданно объявила леди Монт.

– Совершенно верно, мама. Он написал об этом поэму, и превосходную.

Завтра он посылает издателю новый сборник, в который включил и ее. Папа, заставьте Юла i - Джека Масхема по крайней мере молчать. Им-то, в конце концов, какое дело?

Сэр Лоренс пожал худыми плечами, которые, несмотря на груз семидесяти двух лет, только-только начинали выдавать возраст баронета.

– Все сводится к двум совершенно различным вопросам, Майкл. Первый как обуздать клубные сплетни. Второй касается Динни и ее родных. Ты говоришь, что Динни знает; но ее родные, за исключением нас, не знают. Она не сказала нам; значит, им тоже не скажет. Это не очень красиво. Это даже не умно, - уточнил сэр Лоренс, не ожидая возражений, - так как все равно рано или поздно обнаружится и они никогда не простят Дезерту, что он женился, не сказав им правду. Я и сам бы не простил, - дело слишком серьезное.

– О'орчительное!
– изрекла леди Монт.
– Посоветуйтесь с Эдриеном.

– Лучше с Хилери, - возразил сэр Лоренс.

– Папа, во втором вопросе решающее слово, по-моему, за Динни, - вмешался Майкл.
– Ей надо сообщить, что кое-какие слухи уже просочились. Тогда она или Уилфрид сами расскажут ее родным.

– Если бы только Динни позволила ему оставить ее! Не может же Дезерт настаивать на браке, когда в воздухе носятся такие слухи!

– Не думаю, что Динни оставит е'о, - заметила леди Монт.
– Она слишком дол'о выбирала. Мечта всей юности!