Конец главы
Шрифт:
– Я не требую больше счастья, чем получает большинство людей.
– Я мечтал об иной участи для тебя, Динни.
– Обедать!
– скомандовала леди Монт, появляясь в дверях.
– Динни, есть у вас дома пылесос?
По дороге в столовую она пояснила:
– Теперь этой машиной стали чистить лошадей.
– Хорошо бы пройтись ею по людям, чтобы выбить из них страхи и предрассудки, - отозвалась Динни.
– Впрочем, дядя Лоренс не одобрил бы такое предложение.
– А, значит вы по'оворили! Можете идти, Блор.
Когда дворецкий вышел, леди Монт прибавила:
– Я все думаю о твоем отце, Динни.
– Я тоже.
– Мне удавалось убеждать е'о. Но ты ведь ему дочь. А все-таки надо...
– Эм!
– предостерег сэр Лоренс.
В
– Да, - объявила леди Монт, - обряды - это так тя'остно! Я нико'да не любила крестин. Только зря мучишь ребенка и суешь его в руки постороннему, а тому бы только купель да библия. А почему на купелях изображают папоротник? Нет, не на купелях, а на призовых кубках за стрельбу из лука. Дядя Катберт выи'рал однажды такой кубок, ко'да был викарием. Так принято. Все это очень о'орчительно.
– Тетя Эм, - сказала Динни, - пусть, мои мелкие личные дела никого не огорчают. Это все, чего я прошу. Если люди не станут огорчаться и беспокоиться из-за нас, мы с Уилфридом можем быть счастливы.
– Ты умница! Лоренс, передай это Майклу. Блор, хересу мисс Динни.
Динни пригубила херес и взглянула через стол на тетку. Вид ее действовал успокоительно - приподнятые брови, опущенные веки, орлиный нос и словно припудренная шевелюра над еще красивыми шеей, плечами и бюстом.
В такси, увозившем ее на Пэддингтонский вокзал, девушка так живо представила себе Уилфрида наедине с нависшей над ним угрозой, что чуть было не наклонилась, чтобы бросить шоферу: "На Корк-стрит". Машина сделала поворот. Прид-стрит? Да, видимо, так. Все горести мира рождаются из столкновения любви с любовью. Как все было бы просто, если бы родные Динни не любили ее, а она не любила их!
Носильщик спросил:
– Прикажете помочь, мисс?
– Благодарю, я без вещей.
В детстве она мечтала выйти замуж за носильщика! Потом за своего учителя музыки, выписанного из Оксфорда. Он ушел на фронт, когда ей было десять. Динни купила журнал и села в поезд, но усталость так разморила ее, что она сразу же прикорнула в углу на скамейке, - вагон был третьего класса, так как железнодорожные поездки тяжким бременем ложились на почти всегда пустой кошелек девушки. Она откинула голову назад и уснула.
Когда Динни вылезла на своей станции, луна уже взошла и наступила ночь, ветреная и благоуханная. Домой предстояло возвращаться пешком. Было достаточно светло, и девушка решила пойти напрямик. Она проскользнула через живую изгородь и двинулась тропинкой через поле. Ей вспомнилась та ночь, почти два года тому назад, когда, вернувшись тем же поездом, она привезла новость об освобождении Хьюберта и застала отца в кабинете, где он сидел не в силах заснуть, измученный и поседевший. На сколько лет он помолодел, когда она принесла ему добрую весть! А теперь она везет новость, которая причинит ему боль. Именно объяснение с отцом больше всего пугало девушку. С матерью - пожалуйста! Конечно, та, несмотря на свою доброту, упряма, но женщина все-таки меньше верит в непререкаемость слова "нельзя", чем мужчина. Хьюберт? В былое время она прежде всего посчиталась бы с ним. Странно, но теперь он для нее потерян. Он, разумеется, ужасно расстроится, - он же непреклонен во всем, что касается его взглядов на "правила игры". Что ж, пусть. Его неудовольствие она перенесет. Но отец! Нечестно причинить ему такое горе после сорока лет службы.
От изгороди к стогам метнулась коричневая сова. Совы любят лунные ночи. Сейчас в тихой мгле прозвучит жуткий вопль пойманной жертвы. И все-таки как можно не любить сов, их неслышный, плавный и быстрый полет, их мерный и зловещий крик? Еще один перелаз, и девушка была уже в своих владениях. На поле возвышался сарай, где находил себе по ночам пристанище старый строевой конь ее отца. Кто это сказал - Плутарх или Плиний: "Я не продал бы даже старого вола, на котором пахал". Кто бы ни сказал хороший человек! Грохот поезда уже замер вдали, всюду царила тишина, слышался лишь шелест молодой листвы под ветром и топот старого Кысмета в сарае. Девушка пересекла еще одно поле и вышла к узкому бревенчатому мостику. Ночь
– Боже, мои лучшие чулки!"
Через обнесенный невысокой стеной цветник и лужайку девушка приблизилась к террасе. Скоро двенадцать. В нижнем этаже светится только окно в кабинете отца. До чего похоже на ту ночь!
"Не скажу ему", - решила Динни и постучала в окно.
Отец впустил ее:
– Хэлло, Динни! Ты не осталась на Маунт-стрит?
– Нет, папа. Я больше не в силах брать взаймы чужие ночные рубашки.
– Садись, выпьем чаю. Я как раз собирался заварить.
– Дорогой, у меня ноги до колен мокрые, - я прошла садом.
– Снимай чулки. Вот тебе старые шлепанцы.
Динни стянула чулки и сидела, созерцая свои освещенные лампой ноги. Генерал разжигал спиртовку. Он не терпел, чтобы за ним ухаживали. Девушка смотрела, как он, наклонившись, хлопочет над чайной посудой, и думала, какие у него быстрые и точные движения, как ловки длинные пальцы его смуглых рук, поросших короткими черными волосами. Он выпрямился и, не шевелясь, следил за разгоравшимся пламенем.
– Пора сменить фитиль, - заметил он.
– Похоже, что в Индии нас ждут неприятности.
– Она, кажется, начинает доставлять нам их столько, что уже не окупает их.
Генерал повернул к дочери лицо с высоко посаженными, но в меру широкими скулами. Глаза его остановились на ней, тонкие губы под седыми усиками улыбнулись.
– Это часто случается с имуществом, отданным во временное пользование. У тебя красивые ноги, Динни.
– Неудивительно, папа, если вспомнить, какие у меня родители.
– Мои хороши только в сапогах. Чересчур жилистые. Пригласила ты мистера Дезерта?
– Пока что нет.
Генерал сунул руки в карманы. После обеда он снял смокинг и был теперь в старой охотничьей куртке табачного цвета. Динни заметила, что манжеты у нее обтрепались и одной кожаной пуговицы недостает. Темные высокие брови отца сдвинулись к переносице, посередине лба обозначились три морщинки. Наконец он мягко сказал:
– Знаешь, Динни, не понимаю я, как можно отказаться от своей религии... С молоком или с лимоном?
– Лучше с лимоном.
"А почему бы не сейчас? Ну, смелей!" - решилась девушка.