Конец главы
Шрифт:
– Человек обязан соблюдать внешние формы, даже если он поэт, - с расстановкой произнес Джек Масхем.
– Не будем обсуждать, что хорошо и что плохо, Джек. Я готов согласиться с тобой. Дело не в этом.
– В голосе сэра Лоренса зазвучала непривычная торжественность.
– Я хочу, чтобы вы оба молчали. Если эта история всплывет, тогда уж ничего не поделаешь, но пока что я прошу, чтобы ни один из вас не вспоминал о ней.
– Мне этот парень не нравится, - кратко ответил Масхем.
– То же самое приложимо по меньшей мере к девяти
– Он один из пропитанных горечью современных молодых скептиков, лишенных подлинного знания жизни и не уважающих ничего на свете.
– Знаю, Джек, ты - защитник старины, но ты не должен привносить сюда свои пристрастия.
– Почему?
– Не хотел я рассказывать, но придется. Он помолвлен с моей любимой племянницей Динни Черрел.
– С этой милой девушкой!
– Да. Помолвка не по душе никому из нас, кроме Майкла, который до сих пор боготворит Дезерта. Но Динни держится за него, и, думаю, ее ничем не заставишь отступить.
– Она не может стать женой человека, от которого все отвернутся, как только его поступок получит огласку.
– Чем больше будут его сторониться, тем крепче она будет держаться за него.
– Люблю таких, - объявил Масхем.
– Что скажете вы. Юл?
– Дело это не мое. Если сэру Лоренсу угодно, чтобы я молчал, я буду молчать.
– Разумеется, это не наше дело. Но если бы огласка могла остановить твою племянницу, я бы его разгласил. Черт знает какой позор!
– Результат был бы прямо противоположный, Джек. Мистер Юл, вы ведь хорошо знакомы с прессой. Предположим, что историей Дезерта займутся газеты. Это вполне возможно. Как они себя поведут?
Глаза Юла сверкнули.
– Сначала они туманно сообщат о некоем английском путешественнике; затем выяснят, не опровергнет ли Дезерт слухи; затем расскажут уже конкретно о нем, по обыкновению исказив целую кучу деталей, что печально, но все-таки менее прискорбно, чем вся эта история. Если Дезерт признает факт, то возражать уже не сможет. Пресса в общем ведет себя честно, хотя чертовски неточна.
Сэр Лоренс кивнул:
– Будь я знаком с человеком, который собирается стать журналистом, я сказал бы ему: "Будь абсолютно точен и будешь в своем роде уникумом". С самой войны я не встречал в газетах заметки, которая касалась бы личностей и была при этом достаточно точной.
– Такая уж у газет тактика, - пояснил Юл.
– Наносят двойной удар: сперва неточное сообщение, потом поправки.
– Ненавижу газеты!
– воскликнул Масхем.
– Был у меня как-то американский журналист, вот тут сидел. Я его чуть не выставил. Уж не знаю, как он меня там расписал.
– Да, ты отстал от века, Джек. Для тебя Маркони и Эдисон - два величайших врага человечества. Значит, относительно Дезерта договорились?
– Да, - подтвердил Юл.
Масхем кивнул головой.
Сэр Лоренс быстро переменил тему:
– Красивые тут места. Долго пробудете
– Мне надо быть в городе к вечеру.
– Разрешите вас подвезти?
– С удовольствием.
Они выехали через полчаса.
– Мой кузен Джек Масхем должен остаться в памяти нации. В Вашингтоне есть музей, где под стеклом стоят группы, изображающие первых обитателей Америки. Они курят из одной трубки, замахиваются друг на друга томагавками и так далее. Следовало бы экспонировать и Джека...
Сэр Лоренс сделал паузу.
– Вот тут возникает трудность. В какой позе законсервировать Джека? Увековечить невыразимое всегда сложно. Схватить то, что носится в воздухе, сумеет каждый. А как быть, если поза вечно одна и та же - настороженная томность, и к тому же у человека осталось свое собственное божество.
– Внешняя форма, и Джек Масхем ее пророк.
– Его, конечно, можно было бы представить дерущимся на дуэли, - задумчиво продолжал сэр Лоренс.
– Дуэль - единственный человеческий акт, при котором полностью соблюдаются все внешние формы.
– Они обречены на исчезновение, - отрезал Юл.
– Гм, так ли? Нет ничего труднее, чем убить чувство формы. Что такое жизнь, как не чувство формы, мистер Юл? Сведите все на свете к мертвому единообразию, форма останется даже тогда.
– Верно, - согласился Юл.
– Но культ внешней формы доводит это чувство до совершенства и стандарта, а совершенство давно приелось нашим блестящим юнцам.
– Удачно сказано! Но разве они существуют и в жизни, а не только в книгах?
– А как же! Существуют и, выражаясь их же словечком, чихают на все. Да я лучше соглашусь до смерти кормиться в бесплатных столовых для безработных, чем хоть раз провести конец недели в обществе таких блестящих юнцов!
– Я что-то не сталкивался с ними, - усомнился сэр Лоренс.
– Тогда возблагодарите господа. И днем, и ночью, и даже совокупляясь, они заняты одним - разговорами.
– Вы, кажется, их недолюбливаете?
– Еще бы!
– выдавил Юл и стал похож на изваяние средневековой химеры.
– Они не выносят меня, а я их. Надоедливая, хотя, к счастью, немногочисленная шайка!
– Надеюсь, Джек не впал в ошибку и не принял молодого Дезерта за их собрата?
– осведомился сэр Лоренс.
– Масхем никогда не встречал блестящих юнцов. Нет, его просто раздражает лицо Дезерта. Оно у него чертовски странное.
– Падший ангел! Гордыня - враг мой!
– сказал сэр Лоренс.
– В нем есть что-то прекрасное.
Юл утвердительно кивнул головой:
– Лично я ничего против него не имею. И стихи он пишет хорошие. Но Масхем каждого бунтаря готов предать анафеме. Он любит интеллект с заплетенной гривой, выезженный и послушный узде.
– Мне кажется, что они с Дезертом могли бы столковаться, если бы предварительно обменялись парой выстрелов. Странный народ мы, англичане!
– заключил сэр Лоренс.