Конец главы
Шрифт:
– Слышали, Юл? Человечек взял его под руку и потянул в сторону; высокий Масхем повернулся, и оба пошли дальше. Уилфрид присоединился к ней.
– Трус и хам!
– повторял он.
– Трус и хам! Слава богу, что я ему все выложил.
Он поднял голову, перевел дух и бросил:
– Так оно лучше. Извини, Динни.
Смятение, овладевшее девушкой, помешало ей ответить. Эта по-первобытному грубая стычка вселила в Динни кошмарный страх, что дело не ограничится только словами. Интуиция также подсказывала ей, что она сама послужила поводом и тайной причиной выходки Масхема.
– "Переходит границы"! Мог бы, кажется, понять, каково другому!
– Но, родной мой, если бы мы понимали, каково другому, мы давно уже стали бы ангелами. А он всего лишь член Жокей-клуба.
– Он сделал все возможное, чтобы выставить меня, и даже сейчас не пожелал воздержаться от хамства!
– Сердиться должна я, а не ты. Это я заставляю тебя всюду ходить со мной. Что поделаешь? Мне так нравится. Я, дорогой, уже ничего не боюсь. Зачем мне твоя любовь, если ты не хочешь быть со мной откровенным.
– К чему тревожить тебя тем, чего не изменишь?
– Я существую для того, чтобы ты меня тревожил. Пожалуйста, очень прошу, тревожь меня!
– Динни, ты - ангел!
– Повторяю тебе - нет. У меня в жилах красная кровь.
– Эта история - как боль в ухе: трясешь, трясешь головой, а оно все болит. Я надеялся покончить с этим, издав "Барса". Не помогло, Динни, скажи, трус я или не трус?
– Я не любила бы тебя, если бы ты был трусом.
– Ах, не знаю! Женщины всяких любят.
– Мы прежде всего ценим в мужчинах смелость. Это же старо, как поговорка. Слушай, я буду откровенной до жестокости. Ответь мне: твои терзания вызваны тем, что ты сомневаешься в своей смелости? Или тем, что в ней сомневаются другие?
Он горько рассмеялся.
– Не знаю. Я знаю только одно - меня гложет сомнение.
Динни взглянула на него:
– Ох, родной, не страдай! Я так не хочу, чтобы ты страдал.
Они на секунду остановились, глядя друг другу в глаза, и торговец спичками, которому безденежье не позволяло предаваться духовным терзаниям, предложил:
– Не угодно ли коробочку, сэр? Хотя этот вечер как-то особенно сблизил Динни с Уилфридом, она вернулась на Маунт-стрит совершенно раздавленная страхом. Она не могла забыть ни выражения лица Масхема, ни его вопроса: "Слышали, Юл?"
Как глупо бояться! В наши дни такие столкновения-вспышки кончаются всего-навсего удовлетворением в судебном порядке. Но среди ее знакомых именно Масхема труднее всего представить себе в роли истца, взывающего к закону. В холле девушка заметила чью-то шляпу, а проходя мимо кабинета дяди, услышала голоса. Не успела она снять свою шляпу, как он уже прислал за нею. Динни застала сэра Лоренса за беседой с человечком-терьером, который сидел верхом на стуле, словно был скаковой лошадью.
– Знакомься, Динни. Мистер Телфорд Юл - моя племянница Динни Черрел.
Человечек склонился к ее руке.
– Юл рассказал мне о стычке. У него неспокойно на душе, - объяснил сэр Лоренс.
–
– Я уверен, мисс Черрел, Джек не хотел, чтобы его слова услышали.
– Не согласна. По-моему, хотел.
Юл пожал плечами. Он был явно расстроен, и Динни даже нравилась его до смешного уродливая мордочка.
– Во всяком случае он не хотел, чтобы их услышали вы.
– Напрасно. Мне полезно было их услышать. Мистер Дезерт предпочитает не появляться со мной в общественных местах. Я сама заставляю его.
– Я пришел предупредить вашего дядю. Когда Джек избегает о чемнибудь говорить, - значит, дело принимает серьезный оборот. Я ведь давно его знаю.
Динни молчала. От румянца на ее щеках осталось только два красных пятнышка. А мужчины смотрели на нее и, наверно, думали, что такие испытания не под силу этой хрупкой девушке с васильковыми глазами и копной каштановых волос. Наконец она спросила:
– Что я могу предпринять, дядя Лоренс?
– Я не знаю, кто вообще может что-нибудь предпринять при таком положении, дорогая. Мистер Юл говорит, что простился с Джеком, когда тот собирался обратно в Ройстон. Не съездить ли нам, с тобой к нему завтра, чтобы объясниться? Он - странная личность; не будь он человеком прошлого столетия, я не тревожился бы. Такие столкновения, как правило, остаются без последствий.
Динни подавила внезапную дрожь.
– Что вы имеете в виду, называя его человеком прошлого столетия? Сэр Лоренс посмотрел на Юла и ответил:
– Мы не хотим выглядеть смешными. Насколько мне известно, в Англии уже лет семьдесят - восемьдесят как прекратились дуэли. Но Джек - пережиток. Мы не знаем, что и думать. Грубости - не в его стиле; суды тоже. Но все-таки нельзя предполагать, что он оставит оскорбление без ответа.
– Может быть, он поразмыслит и поймет, что виноват больше, чем Уилфрид?
– спросила Динни, собравшись с духом.
– Нет, не поймет, - ответил Юл.
– Поверьте, мисс Черрел, я глубоко сожалею о случившемся.
Динни поклонилась:
– Вы очень любезны, что пришли; Благодарю вас.
– Я думал, ты вряд ли сможешь заставить Дезерта послать Джеку свои извинения, - с сомнением в голосе промолвил сэр Лоренс.
"Вот зачем я им понадобилась!" - мелькнуло в голове у Динни.
– Нет, дядя, не смогу. Больше того - даже не заикнусь об этом. Я заранее уверена, что он не согласится.
– Понимаю, - мрачно бросил сэр Лоренс.
Динни поклонилась Юлу и направилась к двери. В холле ей показалось, что она видит сквозь стену, как они снова пожимают плечами, как мрачнеют их расстроенные лица, и она поднялась к себе. Извинения? Сама мысль о них оскорбляла девушку, - перед нею стояло затравленное, измученное лицо Уилфрида. Он задет за живое тем, что его мужество поставлено под сомнение, и ни за что не станет извиняться. Динни долго и печально бродила по комнате, затем вытащила его фотографию. Любимое лицо глянуло на нее со скептическим безразличием посмертной маски. Своенравный, переменчивый, надменный, эгоистичный, глубоко двойственный - какой угодно, но только не жестокий, не трусливый.