Конец главы
Шрифт:
– Вон стоит Босуэл-и-Джонсон!
– воскликнула леди Монт, словно вместо двух садовников перед ней был всего один.
– Боже милостивый, значит, уже третий час!
IX
После завтрака, к которому Динни и ее тетка опоздали, Эдриен и четыре молодые дамы, захватив с собой оставшиеся от охотников раскладные трости, полевой тропинкой двинулись туда, где к вечеру ожидалась самая хорошая тяга. Шли двумя группами: сзади - Эдриен с Дианой и Сесили Масхем, впереди - Динни с Флер. В последний раз родственницы виделись чуть ли не за год до этого и представление друг о друге имели, во всяком случае, весьма отдаленное.
– Я слышала, как читали ваш отзыв в полицейском суде, Флер.
– Ах, эту бумажку! Разумеется, я написала то, о чем просил Хилери. На самом-то деле я ничего не знаю об этих девушках. К ним просто не подступиться. Конечно, есть люди, которые умеют войти в доверие к кому угодно. Я же не умею, да и не стремлюсь. А с деревенскими девушками иметь дело проще?
– Там, где я живу, все так давно связаны с нашей семьей, что мы все узнаем о них раньше, чем они сами.
Флер испытующе посмотрела на Динни:
– У вас есть хватка, Динни. Готова поручиться за это. С вас можно бы написать замечательный портрет для фамильной галереи. Не знаю только, кто возьмется за это. Пора уже появиться художнику, владеющему ранней итальянской манерой. Прерафаэлиты ее не постигли: их картинам недостает музыки и юмора. А без этого вас писать нельзя.
– Скажите, - смутившись, спросила Динни, - был Майкл в палате, когда сделали запрос насчет Хьюберта?
– Да. Он вернулся совершенно взбешенный.
– Боже милостивый!
– Он собирался вторично поставить вопрос на обсуждение, но все случилось накануне закрытия сессии. Кроме того, какое значение имеет палата? В наше время это последнее, на что обращают внимание.
– Боюсь, что мой отец обратил слишком большое внимание на запрос.
– Что поделаешь! Старое поколение. Но вообще-то из всего, чем занимается парламент, публику интересует одно - бюджет. Неудивительно: в конечном счете все сводится к деньгам.
– Майклу вы тоже так говорите?
– Не было случая. В наше время парламент - просто налоговая машина.
– Однако он еще все-таки издает законы.
– Да, дорогая, но лишь после того, как событие уже совершилось. Он лишь закрепляет то, с чем давно свыклось общество или по крайней мере общественное мнение. И никогда не берет на себя инициативу. Да он к этому и не способен. Это было бы недемократично. Хотите доказательств? Взгляните, в каком положении страна. А ведь об этом в парламенте беспокоятся меньше всего.
– Откуда же тогда исходит инициатива?
– Откуда ветер дует? Все сквозняки возникают за кулисами. Великое место эти кулисы! С кем в парке вы хотите стоять, когда мы присоединимся к охотникам?
– С лордом Саксенденом.
Флер уставилась на Динни:
– Надеюсь, не ради его beaux yeux [5] и beau titre [6]. А тогда зачем?
– Затем, что я должна поговорить с ним о Хьюберте, а времени остается мало.
– Понятно. Хочу вас предупредить, дорогая: не судите о Саксендене по внешности.
Динни состроила гримаску:
– Сделаю, что могу. Дядя Лоренс дал мне кое-какие наставления.
– "Поберегись, она тебя дурачит", - пропела Флер.
– Ладно, пойду к Майклу. При мне он стреляет лучше, а это ему, бедняге, так необходимо. Помещик и Барт обойдутся и без нас. Сесили, разумеется, будет с Чарлзом: у них еще не кончился медовый месяц. Значит, Диана достанется американцу.
– Надеюсь, уж она-то заставит его промазать!
– воскликнула Динни.
– Думаю, что его ничто не заставит промазать. Я забыла Эдриена. Ему придется сесть на раскладную трость и помечтать о костях и Диане. Вот мы и пришли. Они за этой изгородью, видите? Вон Саксенден, - ему дали теплое местечко. Обойдите калитку - дальше есть перелаз - и подберитесь к лорду с тыла. Как далеко загнали Майкла! Вечно ему достается самое неудобное место.
Флер рассталась с Динни и пошла по тропинке через поле. Сожалея, что не узнала у Флер ничего существенного, Динни миновала калитку, перемахнула через перелаз и осторожно подкралась к лорду Саксендену сзади. Пэр расхаживал между изгородями, отделявшими отведенный ему угол поля. Близ длинного, воткнутого в землю шеста, к которому была прикреплена белая карточка с номером, стоял молодой егерь, державший два ружья. У ног его, высунув язык, лежала охотничья собака. Жнивье и засаженный какими-то корнеплодами участок в дальнем конце тропинки довольно круто поднимались вверх, и Динни, искушенная в сельской жизни, сразу сообразила, что птицы, которых поджидали охотники, потянут стремительно и высоко. "Только бы сзади не было подлеска", - подумала она и обернулась. Подлеска сзади не было. Вокруг расстилалось широкое поросшее травой поле. До ближайших посадок было не меньше трехсот ярдов. "Интересно, - спросила себя Динни, - как он стреляет в присутствии женщины? По виду не скажешь, что у него есть нервы". Она повернулась и обнаружила, что он заметил ее.
– Не помешаю, лорд Саксенден? Я не буду шуметь.
Пэр поправил фуражку, с обеих сторон которой были приделаны специальные козырьки.
– Н-нет!
– буркнул он.
– Гм!
– Похоже, что помешаю. Не уйти ли мне?
– Нет, нет, все в порядке. Сегодня не взял ни одной. Может быть, при вас посчастливится.
Динни уселась на свою раскладную трость, расставив ее рядом с собакой, и стала трепать пса за уши.
– Этот американец три раза утер мне нос.
– Какая бестактность!
– Он стреляет по любой цели и, черт его подери, никогда не мажет. Попадает с предельной дистанции в каждую птицу, по которой я промахнулся. У него повадки браконьера: пропускает дичь, а потом бьет вдогонку с семидесяти ярдов. Говорит, что иначе ничего не видит, хоть они ему чуть ли не на мушку садятся.
– Однако!
– сказала Динни: ей захотелось быть чуточку справедливой.
– Верите ли, он сегодня ни разу не промахнулся, - прибавил лорд Саксенден с обидой в голосе.
– Я спросил его, где он так навострился, а он ответил: "В таких местах, где промахнуться нельзя, не то умрешь с голоду".