Конец главы
Шрифт:
Во время завтрака за уже сдвинутым столом обе пожилые дамы сидели справа и слева от пастора. Напротив него - сэр Лоренс, напротив Хьюберта - Ален, напротив Джин - Динни.
– От всего сердца возблагодарим господа, в милости своей ниспославшего нам все эти благословенные дары.
– Странная милость!
– шепнул молодой Тесбери на ухо Динни.
– Выходит, убийство тоже благословенно?
– Сейчас подадут зайца, - сказала девушка.
– Я видела, как его подшибли. Он кричал.
– Лучше уж собачина, чем заяц!
Динни бросила ему признательный взгляд:
–
– Почту за счастье!
– Когда вам обратно на корабль?
– У меня еще месяц.
– Мне кажется, вы любите вашу профессию?
– Да, - просто ответил он.
– Это в крови. У нас а семье все моряки.
– А у нас все военные.
– Ваш брат чертовски умен. Страшно рад, что познакомился с ним.
– Благодарю вас, Блор, не надо, - бросила Динни дворецкому.
– Дайте лучше холодную куропатку. Мистер Тесбери тоже съест что-нибудь холодное.
– Говядины, сэр? Телятины? Куропатку?
– Куропатку. Благодарю вас.
– Я однажды видела, как заяц мыл уши, - вставила девушка.
– Когда у вас такой вид, - сказал молодой Тесбери, - я просто...
– Какой такой?
– Ну, словно вас нет.
– Весьма признательна.
– Динни, - спросил сэр Лоренс, - кто это сказал, что мир похож на устрицу? А по-моему - на улитку. Как ты считаешь?
– Я не очень разбираюсь в моллюсках, дядя Лоренс.
– Твое счастье. Эта брюхокогая пародия на чувство собственного достоинства - единственное осязаемое воплощение американского идеализма. Американцы так стараются ей подражать, что готовы даже употреблять ее в пищу. Стоит американцам от этого отказаться, как они станут реалистами и вступят в Лигу наций. Тогда нам конец.
Но Динни не слушала, - она наблюдала за лицом Хьюберта. Взгляд его больше не светился тоской, глаза были прикованы к глубоким манящим глазам Джин. Динни вздохнула.
– Совершенно верно, - подхватил сэр Лоренс.
– Мы, к сожалению, не доживем до того дня, когда американцы перестанут подражать улитке и вступят в Лигу наций. В конце концов, - продолжал он, прищурив левый глаз, она создана американцем и представляет собой единственное разумное начинание нашей эпохи. Тем не менее она вызывает непреодолимое отвращение у почитателей другого американца по имени Монро, который умер в тысяча восемьсот тридцать первом году и о котором люди типа СаксенДена никогда не вспоминают без насмешки.
Выпад, глумленье и грубый пинок.
Редкие фразы, но как они злобны!..
Читала ты эту вещь Элроя Флеккера?
– Да, - ответила пораженная Динни.
– Хьюберт цитирует его в дневнике. Я прочла это место лорду Саксендену. Как раз на нем он заснул.
– Похоже на него. Но не забывай, Динни: Бантам дьявольски хитер и великолепно знает мир, в котором живет. Допускаю, что ты предпочтешь умереть, чем жить в таком мире, но ведь в нем и без того недавно умерло десять миллионов более или менее молодых людей. Не помню, - задумчиво заключил сэр Лоренс, - когда еще за собственным столом меня кормили лучше, чем в последние дни. На твою тетку что-то нашло.
После
"Они не ограничатся портулаком", - решила она.
В самом деле, закончилась уже вторая партия, когда Динни снова увидела их. Они возвращались другой дорогой и были поглощены разговором. "Вот самая быстрая победа, которая когда-либо одержана на свете!" - подумала она, изо всех сил ударив по шару священника.
– Боже милостивый!
– простонал совершенно уничтоженный церковнослужитель.
Тетя Уилмет, прямая, как гренадер, громогласно изрекла:
– Черт побери, Динни, ты просто невозможна!..
Вечером Динни ехала рядом с братом в их открытой машине и молчала, приучая себя к мысли о втором месте, на которое ей, видимо, придется теперь отступить. Она добилась того, на что надеялась, и, несмотря на это, была удручена. До сих пор она занимала в жизни Хьюберта первое место. Девушке потребовалось все ее философское спокойствие, чтобы примириться с улыбкой, то и дело мелькавшей на губах брата.
– Ну, какого ты мнения о наших родственниках?
– Он славный парень. По-моему, неравнодушен к тебе.
– В самом деле? Когда им лучше приехать к нам, как ты считаешь?
– В любое время.
– На будущей неделе?
– Прекрасно.
Видя, что Хьюберт не склонен к разговорам, Динни отдалась созерцанию красоты медленно угасавшего дня. Возвышенность Уэнтедж и дорога на Фарингдон были озарены ровным сиянием заката. Впереди громоздились Уиттенхемские холмы, и тень их скрывала от глаз подъем дороги. Хьюберт взял вправо, машина выехала на мост. На середине его девушка тронула брата за руку:
– Вон тут мы видели с тобой зимородков. Помнишь, Хьюберт?
Хьюберт остановил машину. Они смотрели на тихую безлюдную реку, у которой так привольно живется веселым птицам. Брызги меркнущего света, пробиваясь сквозь ветви ив, падали на южный берег. Темза кажется здесь самой мирной, самой покорной прихотям человека рекой на свете и в то же время, спокойно, но безостановочно струясь по светлым полям мимо деревьев, склонившихся к ее невозмутимо чистым водам, живет своей жизнью, обособленной и прекрасной.
– Три тысячи лет назад, - внезапно сказал Хьюберт, - эта древняя река текла по непроходимой чаще и была таким же хаотическим потоком, какие я видел в джунглях.
Он повел машину дальше. Теперь солнце светило им в спину, и казалось, что они въезжают в какой-то неестественный, нарочно нарисованный для них простор.
Так они ехали до тех пор, пока в небе не угас пожар заката и одинокие вечерние птицы не взмыли над потемневшими сжатыми полями.
У ворот Кондафорда Динни вылезла и, напевая сквозь зубы: "Она была пастушкой, ах, какой прекрасной!" - посмотрела брату в лицо. Но он возился с машиной и не уловил связи между словами и взглядом.