Конец игры
Шрифт:
Гембра покачала головой.
— Эх!… — Андикиаст наконец плюхнулся в глубокое кресло и с такой силой стукнул кулаком по изящному резному столику, что серебряные колокольчики, обрамляющие массивный светильник под потолком, испуганно зазвенели. — Значит, так, — продолжил Андикиаст уже более спокойным голосом. — Вы пока что останетесь в моём доме — здесь, по крайнем мере, безопасно. Не такой человек Бринслорф, чтобы оставлять в живых тех, кто стал у него на дороге…Действовать против него открыто мы сейчас не можем — измена ничем не доказана. Твоему рассказу императорский суд не поверит. Если б
Гембра кивнула, криво ухмыльнувшись.
— Но я в Военном Совете кое-что выясню… Разберусь, кто у них там…
А на кого можно в случае чего положиться, я и так знаю…Ну а ты что скажешь, учёный монах?
— Если не можем действовать мы, то, стало быть, надо подождать, пока начнут действовать они. Здесь главное — внимательно следить…
— Уж я-то прослежу, — закусив губу, проговорил Андикиаст.
— А может всё-таки доложить самому регенту? — вставила Гембра.
— Нет! — поморщился Андикиаст, — ты в этих делах не понимаешь… не так это просто. Во-первых, он уже наверняка всё это знает, во-вторых, не мне положено докладывать о таких вещах, в-третьих, он задаст кучу всяких неприятных вопросов, на которые я не смогу ответить, а если отвечу, то себе же во вред. А в-четвёртых, он сделает совсем не те выводы, которые мы ждём. Ему ведь наплевать и на вас, и на меня — у него свои игры.
— И почему всё так устроено? — теперь Гембра в волнении заходила по комнате. — Чем выше человек стоит, тем больше у него мозги набок свёрнуты. Все мелочи видит, кроме самого главного!
Впервые с начала разговора Андикиаст весело улыбнулся.
— Это ты точно говоришь!… Как попадёт человек во власть — так сразу другой делается! Словно кто-то у него в голове поселился и всем командует…
— По-дурацки! — вставила Гембра.
— Вот этот кто-то и есть власть. Забросила свою отравляющую искру в человека и раздувает её потом всю его жизнь, — добавил Сфагам.
— А потом пожары разгораются… — промолвил Андикиаст, задумавшись, — а власть, пожалуй, пострашней огня — её ничем не остановишь. Кроме как другой властью. А люди перемалываются… А ты, я смотрю, можешь успокаивать, — обратился он к Сфагаму, — голос у тебя такой…
Гембра тихонько улыбнулась в сторону.
— Меня очень беспокоит безопасность этого самого проповедника Айерена. Я не могу привести тебе никаких доказательств, но поверь мне на слово — всё, что происходит и произойдёт с этим человеком, во сто крат важнее для будущего, чем интриги всех вместе взятых сегодняшних властителей, — веско сказал Сфагам.
— И даже важнее измены? Хм…
— Важнее. Если их всех и вспомнят, то только в связи с их отношением к судьбе этого Айерена. Их следы сотрутся на дороге времени в течение нескольких десятилетий, потому что вслед за ними придут такие же, как они. А он — не такой. Его след — на века, если не больше. А вот куда будет направлен этот след — решается здесь и сейчас.
— Постой, постой… Ты хочешь сказать, что те брожения в умах, которые нас всех давно беспокоят, — это всё из-за него?
— Не то чтобы из-за него. Не человек выбирает учение, а учение выбирает себе человека-носителя. Тот большой вопрос, который назрел в человеческих головах, выбрал Айерена и через
— Странно ты говоришь, но я, кажется, тебя понимаю. Может, оно и так… Стало быть, человек вроде как и не отвечает за то, что взбрело ему в голову?
— Отвечает. Перед людьми, перед законом. Но меня не это беспокоит. Меня беспокоит судьба самой идеи.
Андикиаст понимающе кивнул.
На несколько минут в комнате наступила тишина. Сфагам и Андикиаст сидели за столиком. Сфагам беззвучно перебирал чётки. Гембра неподвижно стояла у окна, и только солнечные зайчики резвились на медово-матовой коже персиков и крупных лиловых виноградинах.
— А откуда берётся жажда власти? — задумчиво спросила Гембра.
— Мне случилось как-то беседовать об этом с правителем Амтасы, — ответил Сфагам, беря двумя пальцами виноградину и поднимая её на свет. — Мне кажется, этот разговор был ему не нужен… Жажда власти… Жажда власти проистекает из непонимания одной важной вещи. А именно — того, что все радости и все печали находятся у человека внутри. Просто есть у нас в душе нечто вроде лестницы, ведущей от самых горестных переживаний к самым радостным. И нет никакой разницы между радостью нищего, получившего на обед хороший кусок мяса вместо обычных объедков, и радостью вельможи, переехавшего из меньшего дома в больший, или царедворца, получившего повышение по службе. Меняются события и вещи, а лестница остаётся. А им кажется, что, овладевая всё новым и новым, они движутся вперёд. Ведь человеку свойственно всё время куда-то стремиться — или вперёд или назад.
— А назад — это куда? — спросила Гембра.
— Назад — это значит стремиться раствориться в рутине. Удрать туда, где нет противоречий. Жить, как животные, или заниматься очень простой однообразной работой. Но такие люди к власти не рвутся…Зря, наверное, я всё это говорю…
— Нет, чего же, — подёргал ус Андикиаст, — всё это, может быть, и так… Да только у нас теперь другие заботы. Погодите, я кое-какие распоряжения сделаю.
Андикиаст вышел из комнаты. Некоторое время Сфагам и Гембра сидели молча, глядя друг на друга. Постукивание чёток лишь едва нарушало тишину.
— Ты знаешь, я так хотела быть с тобой… — проговорила Гембра, — мечтала о тебе всё это время… А теперь я всё время Ламиссу вспоминаю. Будто бы она рядом стоит… И чувство такое… будто украла что-то! — Гембра раздражённо сжала руки, не находя слов для выражения своих мыслей.
Сфагам ничего не ответил, только вздохнул.
— А ты изменился немножко с тех пор. Раньше был такой спокойный… Ну, то есть ты и сейчас спокойный, но у тебя теперь грусть на лице. Почти всё время…
— Да и ты изменилась.
— Это точно! Что-то внутри происходит… А что — не пойму.
— Если бы мы могли это понять…
Они обнялись и просидели так, не говоря больше ни слова до тех пор, пока не послышались шаги возвращающегося Андикиаста.
— Завтра днём на главной базарной площади полгорода соберётся. Будут слушать этого самого Айерена, — объявил он. — Думаю, в ближайшие дни всё и решится. И не только думаю, но и чувствую. А предчувствия меня никогда не обманывают.
Сфагам задумчиво кивнул.