Конец игры

Раевский Андрей

— …И станут все как одна семья. И не будет в братстве по вере ни бедных, ни богатых, ни униженных, ни возвысившихся. И не будет границ меж племенами и народами!

— Выходит, что мы, что варвары — всё одно?

— Если варвар очистил свой дух, то он более не варвар, — снова ответил за пророка один из его сподвижников.

— А разве не нам, алвиурийцам, боги даровали Врата Света в священной горе?

— Врата Света дарованы нам не для того, чтобы мы стерегли их, как ростовщик стережёт свой сундук, — при этих словах лицо Айерена вновь исказилось

болью. — Они даны нам, чтобы мы стали во главе всемирного воинства Света и открыли путь к спасению для иных народов… Я, Айерен из Тандекара, избранный Отцом Небесным для спасения рода человеческого, говорю вам: кто уверует в меня — войдёт со мной во Врата Света, всякий, отринувший рабство мира сего — войдёт со мной во Врата Света, всякий, вступивший в воинство Отца Небесного — войдёт со мной во Врата Света! И вошедшие со мной обретут Истину и блаженство вечное!

— Всякий отмеченный мудростью и способный влиять на людские умы, проходит посвящение в Пещере Света, чтобы подтвердить свою отмеченность и определить его глубину и силу. Но чтобы повести туда своих последователей — такого ещё не было. Откуда у него такая уверенность? — Сфагаму пришлось говорить громче. Поскольку шум толпы, в ответ на последние слова пророка усилился настолько, что даже здесь далеко от центра площади трудно было расслышать собственный голос.

— Мне почему-то страшно, — неожиданно сказала Гембра.

— Страшно за него?

— Не только… за нас всех.

— Я бы сказал, за весь мир, — добавил Сфагам.

А в другом конце площади, смешавшись с группой торговцев и ремесленников, стоял человек, который, слушал речь Айерена с напряжённым внимание, ни проронив за всё время ни звука. Это был Анмист. Он специально нашёл повод отлучиться из дворца на базар, чтобы увидеть и услышать пророка. Сжимая рукой хрустящие прутья дурацкой корзины для покупки провизии, он переживал каждое слово пророка, как удар хлыста. Ревность и зависть нещадно жгли его изнутри. Почему они слушают его? Кто открыл этому хлюпику тайные струны и пружины человеских душ? Почему ему верят? Почему за ним идут? Разве он достоин такого обожания и поклонения?

«Почему меня всегда кто-то обходит на один шаг? — мучительно вопрошал себя Анмист. — Почему судьба вверяет судьбы мира простакам с их сермяжной правдой, а изощрённый ум всегда остаётся в стороне? Где же здравый смысл? Где справедливость? Или, может быть, есть особая мудрость в простых решениях? Что ж, в таком случае эта мудрость не для меня! Ещё посмотрим, чья возьмёт! Я ещё буду господствовать над умами, и я буду устанавливать законы мира. Мира, где будут властвовать умные и сильные, а не всякие там убогие недоумки!»

Слушать дальше Анмист не хотел, да и не мог. Неловко перехватив свою корзину, он, расталкивая толпу, направился в сторону дворца.

Когда всё закончилось и площадь опустела, Сфагам и Гембра ещё долго оставались в портике, прежде чем вернуться в дом Андикиаста. Они обсуждали услышанное и просто наслаждались возможностью побыть вдвоём. И он, и

она чувствовали, что судьба вряд ли даст им возможность насладиться друг другом в полной мере.

Глава 33

— А скажи-ка мне, Маленький Оратор, кого ты больше всего любишь принимать в этом кабинете?

— Ванну.

— Ха! Недурно! А, главное, честно. Вот за что я тебя ценю.

Регент и его шут сидели за трапезой возле маленького бассейна посреди уютной мраморной комнаты.

— Хотел бы я знать, какой изувер придумал публичные обеды, — принялся рассуждать Маленький Оратор, — ты погружаешься в бездну интимных ощущений, а на тебя пялятся как на…

— Но ты ведь знаешь — публичная трапеза правителей — это такой древний обычай, что никто не помнит, когда это началось. Хотя я и сам все эти обычаи…

— А-а-а, знаю! — махнул ручкой шут. — Вот какой-нибудь паршивый крестьянин ест что хочет и сколько хочет.

— Что может и сколько может, — уточнил Элгартис.

— Да, но зато где хочет и как хочет. А ты?…

— Нет! Поистине, властитель есть несчастнейший из живущих на земле, ибо никто иной не является рабом такого количества господ. Кто ещё имеет возможность столь многообразно и изысканно обслуживать свои пороки?

— Тебя послушать, так лучше всего быть шутом, — усмехнулся регент.

— Конечно! Не веришь — сам попробуй!

— Ну, уж тебе-то я верю. Кажется…

Некоторое время правитель страны и его шут ели молча, обмениваясь полускрытыми ухмылками.

— А всё-таки надо признать, что телятину с грибами этот малый приготовил неплохо, — проговорил, наконец, Элгартис, отодвигая в сторону расписной горшочек с дымящимся кушаньем.

— Неплохо, неплохо, — согласился шут, поднимая двумя пальцами ломтик печёного в пряностях баклажана, — только вот сразу видно, что когда он это готовил — думал совсем о других вещах.

— О каких же? Может, ты и это знаешь?

— Не знаю уж о каких, но уж точно не о съедобных, — с уверенностью ответствовал Маленький Оратор, отправляя баклажан в рот. — Важно ведь не только ЧТО готовить и КАК готовить. Важно ещё и то, КТО готовит. И что при этом думает. Всё это передаётся сюда, — шут обвёл ручкой стол. — Вот ведь ты, мудрейший из величайших, то есть я хотел сказать, величайший из мудрейших, не можешь не знать, что, бывает, в кушанье всё на месте, всё приготовлено как надо, а вроде как чего-то не хватает. И есть это особо не хочется!

— Верно, есть такое… Ну что ж, тогда давай у него самого и спросим. — Элгартис щёлкнул пальцами и коротко распорядился подбежавшему слуге привести нового повара.

— Анмист вошёл в кабинет не в поварском костюме, что ему выдали во дворце, а в своей обычной одежде. Это, конечно же, не ускользнуло от внимания регента и его проницательного шута. По сути, это уже было началом разговора.

— Сядь рядом, — распорядился регент.

— Но, светлейший, при моём положении это было бы дерзостью.