Конец игры

Раевский Андрей

Народ ответил волной одобрительных возгласов.

— Эти люди, — продолжал регент, указывая на Сфагама, Олкрина и Анмиста, — тоже не несут ответственности перед законом, ибо в их действиях не содержалось ни смуты, ни оскорбления богов, а лишь стремление к справедливости. А то, что во имя торжества справедливости им пришлось прибегнуть к силе оружия, было вызвано особыми обстоятельствами, в которых мы, несомненно, разберёмся. Пусть идут с миром! Да пребудет с ними милость богов и Его Величества Императора! Да пребудет она и с вами, честные жители Канора!

— Из слов регента было понятно, что ему ежеминутно докладывали

обо всех мельчайших изменениях обстановки на площади. И появился он в самый подходящий для себя момент. Ни раньше, ни позже.

— Мне остаётся лишь разделить вашу скорбь по тем, кто погиб сегодня на этой площади! — закончил Элгартис, искусно сменив интонацию. Взгляд его скользнул по мёртвой Гембре и вопросительно поднялся вверх.

— Она отдала свою жизнь за Айерена, — ответил Сфагам на немой вопрос регента. — Если б не она — он был бы убит.

— … Людьми Бринслорфа, — добавил Анмист.

— Да… — с удручённым видом кивнул Элгартис, ответив Анмисту почти незаметным, но весьма многозначительным взглядом. — Похоронить её с воинскими почестями. Как положено, по обряду, — отдал он распоряжение, выросшему будто из-под земли секретарю.

Тот подобострастно кивнул и исчез, а сам регент, придав лицу выражение скорбной озабоченности с оттенком стоического оптимизма, направился к своей повозке.

— Пойдём, я тебя перевяжу, — тихо сказала какая-то женщина, мягко касаясь плеча Олкрина, — а то в крови весь…

— Да что там… — утирая слёзы, пробормотал тот, отходя всё же с ней в сторону. — Учитель, можно, я приду к тебе сегодня вечером? — обернулся он к Сфагаму.

— Приходи, — тихо ответил тот.

— А куда теперь направишься ты? — спросил Анмист у пророка. — Ведь ты ещё много что сможешь сделать.

— Я уже сделал. Вернее, не сделал, а наделал. И наделал слишком много. Поистине слишком много! Довольно. Больше никто не услышит моего голоса. Никто… Ни один человек до самого моего последнего часа. Молиться… Молиться в уединении!

Говоря будто сам с собой, Айерен, низко до земли поклонившись своим спасителям, нетвёрдой, но поспешной походкой пошёл прочь. Его сподвижники едва успевали расступаться перед ним.

— Ну вот, всё, похоже, и разрешилось. Не совсем так, как думалось, но всё же… — с несколько озабоченным видом сказал Анмист.

— Всё, кроме наших с тобой дел, — уточнил Сфагам.

— Разумеется. Это своим порядком.

— Завтра, в том же кабачке. Вечером. Идёт?

— Договорились.

Коротко поклонившись на прощанье, Анмист удалился. А Сфагам ещё долго стоял неподвижно, не отрывая глаз от Гембры. И только когда офицеры императорской гвардии закрыли ей глаза, подняли её тело с земли и положили на погребальные носилки, он стряхнул с себя оцепенение и, протиснувшись сквозь толпу вновь набежавших зевак, покинул площадь.

Глава 37

Сфагам лежал на низкой скрипучей кушетке, глядя на грубые, потемневшие от времени доски низкого потолка. Маленькая комнатка на третьем этаже небольшой гостиницы была тёмной и мрачноватой. Свеча на столе почти не давала света, но зато раскидывала по стенам причудливые и пугающие тени.

Только что Сфагам попрощался с Олкрином. Он знал, что больше никогда не увидит своего ученика. Их последний разговор был долгим. Олкрин смущался, что не сдержал вчера своих чувств при виде убитой Гембры, а Сфагам, напротив, едва ли не впервые

в жизни стыдился своей сдержанности.

Сфагам искренне любил своего ученика и не хотел быстро с ним расставаться. Но когда тот ушёл, Сфагам странным образом почувствовал облегчение, ибо сейчас в его душе творилось такое, что делало всякое общение с людьми невыносимо мучительным. Это касалось даже самых близких. Никогда ещё Сфагам не переживал такого разлада с самим собой. Вчера он сделал главное дело в своей жизни. Колесо его судьбы совершило полный оборот, не просто проехав по миру, но и изменив его. Теперь от него протянулась прямая нить причастности к самому высокому, непостижимому и запредельному. Но при этом сломанный воздух боли и страданий, вспененный движением этого колеса судьбы, жёг и разрывал ему сердце. Эта боль доносилась совсем из другого места, источник её лежал не так высоко, но от этого не было легче. Да, он, монах Сфагам, не дал миру свернуть на дорогу сладкого и губительного самообмана. По крайней мере, здесь и теперь. Но сможет ли он, монах Сфагам, жить дальше, неся в себе боль этого несостоявшегося поворота? Наверное, сможет. Знать бы только, во имя чего. Поставленная и достигнутая им цель почти выходила за пределы человеческих сил. А любая новая цель заведомо будет их превосходить. Но куда же девать всё человеческое? Эту человеческую боль?

Сфагам подошёл к окошку. Впереди не было видно ничего, кроме плотно затворенных окон вплотную стоящего соседнего дома. Где-то внизу слышались гулкие восклицания вечерних прохожих и перекличка стражников.

Весь вечер, даже во время беседы с Олкрином, в голове Сфагама звучали стихи Тианфальта.

Мне холодно и больно,И некуда бежать,Хочу забиться в угол,Забиться и дышать.

Так начиналось одно из самых последних стихотворений поэта.

Как всё же тяжко было ощущать себя стрелой, пробившей насквозь свою цель и несущейся дальше неведомо куда…

В дверь постучали.

Сфагам не хотел никого видеть. Эта захудалая гостиница была хороша лишь тем, что здесь ему, наконец, удалось отвязаться от этих неугомонных и надоедливых людей, которые весь день не оставляли его в покое со своими вопросами и разговорами. В конце концов ему пришлось спрятаться от них, словно преступнику. Теперь ему даже стало казаться, что побоище на Площади Церемоний сегодня утром устроил не он, а кто-то другой.

— Кто ты и что тебе нужно? — устало спросил он человека, стоящего в дверях.

— Меня зовут Агверд. Я привёз тебе письма из Амтасы. Ох, и нелегко же было тебя найти!

— Войди и садись. Мне нечем тебя угостить, кроме простой воды и яблок. Но, если ты не откажешься, я закажу вина.

— Вино в Каноре всегда делать умели. Правда, в таких заведениях его иногда разводят ослиной мочой, но можно рискнуть.

— Я закажу самого лучшего, — улыбнулся Сфагам.

Вино, вопреки подозрениям, оказалось весьма неплохим, да и поданный хозяином к вину мясистый румяный цыплёнок с острым соусом и овощами и свежие сырные лепёшки выглядели довольно аппетитно. Понимая, что гость не станет есть один, Сфагам решил разделить с ним эту тяжёлую и грубую пищу простых людей. Было в ней всё же что-то очень притягательное. Особенно сегодня.