Конец радуг
Шрифт:
Прошел час. Два. Он едва заметил, когда Элис пришла позвать его на ланч, и нетерпеливо от нее отмахнулся. Тут было гораздо более важное. Он открыл новые коробки. В некоторых оказалось барахло Боба и Элис, еще более бессодержательное, чем то, что они привезли из Пало-Альто. Но он нашел еще с десяток книг стихов. И кое-какие… кое-какие были хороши.
День клонился к вечеру. Роберт все еще мог наслаждаться поэзией, но это было одновременно и страдание. Я не могу написать ни толики хороших стихов, кроме того, что удается вспомнить. Им
Как раз этот момент выбрала Мири, чтобы сбежать вприпрыжку по лестнице.
– Роберт! Элис разрешила мне вызвать воздушное такси! Куда ты хочешь поехать?
Слова были шумом, скребущим открытую рану отчаяния. Роберт подобрал книгу и мотнул головой.
– Нет. Поди прочь.
– Не поняла. А зачем ты здесь копаешься? То, что тебе нужно, можно найти куда проще.
Роберт встал. Его пальцы пытались снова сложить Эзру Паунда. Глаза отыскали Мири. Теперь он обратил на нее внимание. Улыбается, и так в себе уверена, в самом своем командирском настроении. И сейчас она не поняла, что значит огонь в его глазах.
– Это как, Мири?
– Дело в том, что нельзя рассматривать сразу все, что вокруг нас. Вот почему ты сюда спустился, да? Ты получаешься как ребенок – но это хорошо, хорошо! Взрослые – вроде Элис и Боба, – у них куча неправильных привычек, которые им мешают. А ты начинаешь почти заново. И тебе легко будет научиться новому. Но не на этих уроках для тупиц, да? Давай я тебя научу носить.
Те же самые надоедливые приставания, но сейчас она думает, что нашла новый подход.
На этот раз Роберт не собирался ей спускать. Он шагнул к ней.
– Так ты за мной следила? – произнес он ласково, собираясь для того, что хотел сделать.
– Ну, только в общем. Я…
Роберт еще раз шагнул к ней и ткнул изувеченной книгой ей почти в лицо.
– Ты слышала про этого поэта?
Мири прищурилась, разглядывая порванную обложку:
– Эз… а, Эзра Паунд? Ну… да, я читала. Давай я тебя покажу, Роберт! – Она поискала взглядом, увидела обзорную страницу на картонном ящике, взяла ее в руки, и страница ожила. Побежали заглавия, песни, эссе – и даже, Боже упаси, последние критики из бессмысленных глубин двадцать первого века. – Но смотреть на этой странице – это как через замочную скважину, Роберт. Я тебе могу показать, как увидеть это прямо вокруг себя, вместе с…
– Хватит! – Роберт понизил голос до спокойного, острого, подчеркнуто разумного. – Ты дура. Ты ничего не понимаешь, и думаешь, что можешь руководить моей жизнью, как помыкаешь своими подружками?
Мири отступила на шаг. Она была потрясена, но в словах это пока не выразилось.
– Да, Элис тоже говорит, что я слишком люблю командовать…
Роберт сделал еще шаг вперед, и Мири оказалась прижата к лестнице.
– Ты всю свою жизнь играешь в видеоигры, убеждаешь себя и своих друзей, что чего-то стоишь, ноты – всего лишь безделушка. И ручаюсь, у твоих
– Я…
Мири поднесла руку ко рту, глаза у нее широко раскрылись. Она неуклюже шагнула назад, вверх по лестнице. Теперь его слова попадали в цель. Прямо на глазах с нее сползал лоск самоуверенности и назойливой жизнерадостности. Роберт не отступал;
– Я, я, я! Вот это и все, о чем думает твой мелкий эгоцентричный умишко, иначе ты бы сама не вынесла своей никчемности. Но впредь подумай об этом, если еще когда-нибудь захочешь командовать мной.
Слезы выступили у нее на глазах. Она повернулась, понеслась вверх по лестнице, и шаги ее звучали не с гулкой силой детского топота, а осторожно – как будто она вообще боялась напомнить о своем существовании.
Роберт постоял минуту, глядя на пустую лестницу. Как будто стоишь на дне колодца, а наверху клочок дня.
Он вспомнил. Было время, когда ему было пятнадцать, а сестре Каре около десяти, и тогда она стала независимой и невыносимой. У Роберта были тогда свои проблемы – совершенно пустячные с высоты теперешних семидесяти пяти, но тогда очень значимые. И он, раздолбав невесть откуда возникшее самолюбие сестрицы, заставив ее понять, как мало значит она в общем ходе вещей, испытал колоссальный прилив радости.
Роберт смотрел вверх, на клочок дня, и ждал прилива.
Боб Гу освободился после доклада об операции в субботу к вечеру. Он чувствовал себя виноватым, что не следил за событиями дома, но парагвайская операция поглощала все внимание полностью. Ну, это, конечно, попытка оправдания, но все равно правда. Под взятым в заложники сиротским приютом лежали атомные снаряды. Там, в Асунсьоне, он заглянул в бездну.
И потому лишь приехав домой, он узнал местные плохие новости.
Дочь была уже слишком большой и взрослой, чтобы сидеть у него на коленях, но она сидела рядом на софе и позволяла держать себя за руки. Элис сидела с другой стороны, вид у нее был спокойный, но Боб знал, что она вне себя. Последствия обучения плюс эта домашняя проблема оказались чуть ли не выше ее сил.
Так что он с опозданием взялся за свои семейные обязанности.
– Ты ничего плохого не сделала, Мири.
Она покачала головой. Под глазами у нее легли темные круги. Элис сказала, что девочка только час назад перестала плакать.
– Я хотела ему помочь, а…
Фраза повисла в воздухе. В голосе Мири не было и тени той уверенности, что вырастала в ней последние два-три года. Черт бы побрал! Уголком глаза Боб видел, что отец все еще сидит, запершись в комнате наверху, и доволен, вывалив свою кучу дерьма на всех. Ладно, зайти к папочке – следующий пункт повестки дня. Старика ждет сюрприз.
А пока что надо исправить более серьезную вещь.
– Я знаю, Мири, что ты пыталась. И я думаю, ты дедушке много в чем помогла за то время, что он с нами живет. – Если бы не это, старик до сих пор бы искал свое место в мире. – Ты помнишь, мы с тобой говорили, когда дедушка приехал? Он не всегда бывает приятным человеком.