Консул
Шрифт:
– Что-о?! – взревел сын Ярная.
– Ты наденешь длинное платье, закроешь лицо вуалью, а ноги будешь держать полусогнутыми. Только так ты скроешь и свой рост, и свой пол.
– Соглашайся, – сказал Эдик. – По крайней мере, не будешь сидеть в позе эмбриона и превращаться в окаменелость!
Гефестай посопел, посопел и рукой махнул:
– А, делайте со мной что хотите…
И всё завертелось.
Из шести хумов высыпали рис, уложили солому на дно, погрузили на верблюдов – по два хума, обмотанных толстым войлоком, на одного
Гишкугарни с друзьями переоделись в длинные арабские одеяния, выбрав те предметы одежды, что не имели следов крови, нацепили на головы куфии, и повели верблюдов. Преторианцы с ханьцами шагали следом, ведя под уздцы навьюченных коней – залезть в кувшины можно было и под Селевкией. Зачем мучиться зря?
Караван перешел мост и двинулся по улице бога Наргала Радостного, где намело целые барханы песка, и покинули некогда великий город через остатки ворот Гишшу.
Верблюды – незаменимый транспорт в дальнем странствии, неприхотливый, но и неторопливый. Тридцать, максимум сорок верст в день – вот скорость движения каравана. Быстрее не разгонишь.
Поэтому пришлось делать привал на ночь, а с раннего утра снова двигать в путь.
Ближе к полудню показались стены Селевкии, и римляне с ханьцами заняли места в хумах.
Сергий кое-как протиснулся в неширокое горло кувшина, кряхтя, уместился, задрав колени выше склоненной головы и приникая глазом к дырочке в глиняном боку, просверленной для дыхания. С той стороны смотрел глаз Гефестая, накрашенный синим и подведенный черным. Глаз подмигнул.
– Шагай, подруга, – буркнул Лобанов.
Сын Ярная хихикнул и отошел. Складки его балахона не выдавали того, что ноги согнуты в коленях – идет себе человек, и идет, никого не трогает. Женщина притом.
Гишкугарни и его команда повели караван, не торопясь. Хум поднимало и опускало, поднимало и опускало, качая вперед-назад, вперед-назад…
Очень скоро Сергий проклял свой план и все хумы на свете. Отчаянно хотелось распрямить ногу, выгнуть спину… А нельзя!
Караван миновал ворота и зашагал по улицам Селевкии. Уныло кивали головами кони, верблюды поглядывали вокруг свысока. Движение было до того неспешным, что Лобанова обуяла жажда убийства – прирезать бы этого ползучего верблюда! Выпустить бы ему кишки, чтобы нервы не мотал…
И вот, наконец, шепотком проклинаемые «корабли пустыни» свернули на мост.
Грубые голоса снаружи приказали остановиться – это не требовало перевода. Сергий приник к глазку – и отшатнулся: едва ли не в упор на него смотрел косоглазый парфянин.
Гишкугарни поднял крик, возмущаясь остановкой и призывая в свидетели неведомых богов. Косой, потрясая грамоткой от марцбана, визгливо требовал досмотра. Сын Мутум-эля начал подлащиваться к «благородному ацатану, славному Ороду, сыну Симака», но тот был непреклонен.
«Так вот кто за нами гонялся!» – мелькнуло у Сергия. Он замер и даже перестал дышать. Не дай бог, найдут…
Парфяне живо обыскали корзины,
– Обычный товар! – орал сын Гишкугарни. – Клянусь мамой! Какой-такой преступник? Где преступник? Может, ты блох ищешь, о, сын Симака? Слушай, дорогой, забирай их, надоели! Вай!
Косой злобно выругался и махнул рукой – проваливайте!
Сын Мутум-эля тут же заткнул фонтан красноречия и повел караван дальше.
Верблюды и кони перешли мост. Верблюды и кони пересекли весь Ктесифон с запада на восток. Верблюды и кони оставили позади столицу Парфии, ступая по древней Южной дороге, уводящей к Экбатане, Гекатомпилу и дальше, к самой Антиохии-Маргиане, пограничному городу, за которым начинались земли Кушанского царства.
Впрочем, эти мысли нисколько не беспокоили Сергия. Все это время принцип-кентурион не думал – вообще. Он испытывал ощущения – как костенеет тело, как боль разливается от позвоночника, от колен, от шеи, как трудно дышать сдавленным легким, как колотится бедное сердце, как пот стекает струйками по лицу…
И вдруг хум сотрясся – это верблюд сложил передние ноги и лег, дозволяя себя разгрузить. Грюкнула над головой деревянная крышка, в хум хлынул свет и воздух.
– Вылазь! – гаркнул Гефестай.
Не веря, что такое возможно, Лобанов медленно разогнулся, высунулся из сосуда, ворочая шеей и прогибаясь назад. И вскоре понял, что такое счастье.
Глава 6,
из которой становится ясно, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток
Ктесифон, дворец марцбана Фарнука
Ород Косой был мрачен второй день подряд. Проклятые фромены ушли от него, как сухой песок из горсти, не оставив ни следа, ни единой зацепки. Растворились, как духи пустыни, что крутят пылевые смерчики. И где их теперь искать?..
Марцбан Фарнук, сын Ариясахта, здоровый, розовый кабан, корчит свою рожу, как только завидит Орода, сына Симака. Морщится, словно кислятины объелся. А то как же! Доверил «этому косому ацатану» полусотню, а в строю осталось сорок воинов. Остальные или убиты, или маются от ран. Будто в том вина «этого косого ацатана»! Пр-роклятые фромены…
«О, Арамазда!» – вздохнул сын Симака. Он так надеялся на скорое возвышение! Скоро уже тридцать лет исполнится со дня его появления на свет. Тридцать лет он топчет землю, созданную Арамаздой, и чего же сын Симака добился за все эти годы? А ничего! Как был он ацатаном, так им и остался. В Риме его часто спрашивали, кто такие ацатаны, но он лишь таинственно улыбался. Не скажешь же правду, не признаешься же, что ацатан – это кто-то вроде гастат-кентуриона, офицера на самой низкой должности в легионе. Чем тут хвалиться?