Консул

Воскресенская Зоя Ивановна

Пятьдесят минут! Нет! Триста сорок секунд прошло, как закрылась дверь в операционную. И все звякают чайные ложечки…

Ирина пересчитала плитки кафеля на стене, количество окоп в соседнем доме. Восемьдесят шагов по коридору… Стала про себя читать стихи: "По горам, среди ущелий темных, где гудел осенний ураган, шла толпа бродяг бездомных к водам Ганга из далеких стран. Под лохмотьями худое тело от дождя и ветра посинело…" Нет, "потемнело…" Дальше не помнит. Что-нибудь другое. "Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны, и юноше…" Нет, это либретто к опере. А у Пушкина иначе: "Любви все возрасты покорны", а дальше стоит "но", такое

многозначительное "но". "Но юным, девственным сердцам ее порывы благотворны, как бури вешние полям…" Потом второе "но" — жестокое. "Но в возраст поздний и бесплодный, на повороте наших лет…" До второго "но" ей еще далеко. А любовь кружит голову, щемит сердце. Разум возмущен, протестует против этой любви. А что поделаешь с сердцем? Это первая любовь? Да, первая. Хотя лет десять назад, когда ей было четырнадцать, ей казалось, что она влюблена на всю жизнь. Так отчетливо помнит этого долговязого, рыжего веснушчатого мальчика, у которого даже зеленые глаза были в веснушках. А ей казалось, что он весь обрызган солнцем. Солнечный юноша. Умный, начитанный. С ним было интересно. Как его звали? Саша? Володя? Не помнит. Встретились на даче, где он прожил несколько дней. Там познакомились и все дни состязались. Кто дольше пройдет по одному рельсу железной дороги, не оступившись. Блестящая полоска рельса, казалось, висела в воздухе, и она по нему шла как по канату, напрягая волю, отчаянно балансируя… Кто больше найдет в лесу белых грибов? Кто дальше кинет камень… Кто больше назовет созвездий на вечернем небе… Больше, дальше, быстрее, умнее всегда был он. Как его звали? Не помнит. Помнит радостное ощущение встреч и игру ума. И ей хотелось, чтобы он был сильнее, умнее ее. Она нарочно "забывала" строфы из стихов Пушкина, Некрасова, Лермонтова. Он подсказывал. "Вверху одна горит звезда, мой ум она манит всегда, мои мечты она влечет и с высоты мне радость льет…" — и беспомощно разводила руками, с лукавством глядя на него: "Забыла", а он продолжал: "Таков же был тот нежный взор, что я любил судьбе в укор…"

Потом он уехал. Обещал писать и не написал. Она часто ходила на железнодорожное полотно, бегала по рельсу, считала шаги, но… без него это было неинтересно. То была игра. Сейчас всерьез.

Ирина отвернула обшлаг рукава, взглянула на часы. Прошло восемьдесят пять минут, больше пяти тысяч ударов сердца, больных толчков. За стеной тихо… Не звякают ложечки… Бьется ли его сердце? Ждать. Терпеливо ждать.

"По горам, среди ущелий темных, где гудел осенний ураган, шла толпа бродяг бездомных…" — повторяет в который раз Ирина, шагая по плюшевой дорожке.

Она была в конце коридора, когда распахнулись двери операционной, и санитары вывезли каталку. Ирина побежала.

"Умер!" Константин лежал с впалыми щеками, с обескровленным лицом, глаза плотно закрыты.

— Умер? — прокричала шепотом Ирина.

— Операция прошла благополучно, — сказал профессор Ляскиля. — Как я и полагал — аппендицит. Припаялся к позвоночнику. Действовал я больше пальцами, чем ланцетом.

Ирина обхватила профессора обеими руками за плечи, прижалась к нему лицом. Хлынули спасительные слезы.

— Ну вот, теперь надо заниматься с вами, а я надеялся, что посидите рядом с ним. Как переводчик. Мы ему дали усиленную дозу хлороформа. Он придет в себя минут через двадцать.

Константина ввезли в одноместную палату, перенесли на кровать. Сестра задернула зеленые портьеры на окнах. Лицо Константина стало еще бледнее. Дышит ли он? Тронула руку — сухая и очень горячая.

Встала на колени около кровати, гладила руку, смотрела в лицо.

— Костя, открой глаза. Костя,

посмотри на меня, чтобы я поняла, что ты жив.

Ярков не шевелился.

Ирина прижалась лбом к его руке.

— Костя, милый мой, открой глаза. Милый, любимый, открой глаза… — Ирина поливала руку слезами. И вдруг его пальцы зашевелились.

Ирина подняла голову, осушила слезы.

Константин смотрел на нее мутными, усталыми глазами.

— Спасибо, что приехала. Я ждал тебя, — прошептал он и снова впал в забытье.

"Бредит, — подумала Ирина. — Верно, решил, что приехала жена".

Вошла медицинская сестра. Сделала укол в руку. Принесла стакан с брусничной водой и плоскую деревянную ложечку, обернутую марлей.

— Смачивайте ему губы, следите, чтобы не глотал.

Ирина села на стул и осторожно водила тампоном по сухим, запекшимся губам Константина.

Наконец он открыл глаза. Они стали яснее, осмысленнее.

— Теперь я знаю, что и ты любишь меня. Это очень хорошо. Это прекрасно, — прошептал он и погладил ей руку.

"И ты", — повторила про себя Ирина, — "и ты". А жена?"

Константин угадал ее мысли.

— У меня нет жены, моей женой будешь ты.

Глава 13

ЛЫЖНАЯ ПРОГУЛКА

В воскресное утро столица пустела. С рассветом люди заполняли трамваи и автобусы. Все с лыжами, наконечники которых закутаны в брезентовые чехлы. Многие везли свою поклажу на поткурях — высоких санках с длинными полозьями. Торопились за город, в лес, на свежий воздух. Ехали семьями, с бабушками и дедушками, с детьми.

Константин Сергеевич закрепил две пары лыж на крыше машины. Погода была мягкая, по-мартовски солнечная.

Шофер Антоныч впервые зимой доверил машину консулу. Предложил обмотать задние колеса цепями: на загородных дорогах гололед.

Ярков от цепей отказался.

— Никогда с ними не ездил под Москвой, и все обходилось.

Константин Сергеевич вел машину, Ирина выбирала место, где бы сделать привал и встать на лыжи. Она поминутно снимала светозащитные очки, которые мешали оценить красоту пейзажа.

С шоссе свернули на боковую, казалось хорошо уезженную дорогу, и тут машина поползла боком, колеса забуксовали, закапываясь все глубже в снег.

— Эх, хорошо, Антоныч не видит, как я проштрафился, — конфузливо сказал Ярков, выключая мотор. Он обошел вокруг машины — засели прочно. Огляделся: на пригорке за рощей виднелись крыши строений.

— Придется идти на хутор, просить лошадей, чтобы вытянуть машину. Сами мы с ней не справимся.

Ирина рассмеялась:

— Ну, уж если идти, то надо мне! Как ты будешь с финами объясняться?

Константин Сергеевич безапелляционным тоном заявил:

— Нет, тебя я не пущу. На лыжах в такую гору подниматься трудно, а идти пешком — утонешь в сугробе. Что я тогда буду делать? Сиди в машине. Я пойду напрямик…

— Но ты же не знаешь языка, — возражала Ирина.

— На двух лошадей мне языка хватит.

— Посмотрим! — предостерегающе произнесла она.

Ярков зашагал по целине. Он поминутно проваливался выше колен в снег, оглядывался и жестами показывал Ирине — видишь, мол, даже мне трудно идти. На поле оставались глубокие синие лунки от его следов, и Ирина едва удержалась от соблазна пойти за Константином, схватить его за руку, вместе с ним утопать в снегу.

Между тем Константин Сергеевич дошел до большого дома, похожего на старинную русскую усадьбу. По обе стороны расположились хозяйственные постройки, коровник, послышалось ржание лошади.