Корабельщик
Шрифт:
Максим сделал порядочный глоток и накинулся на еду, почти не жуя.
– Ты куда делся, Макси? – крикнул ему Лукиан, заглушая скрипку. Студент махнул вилкой, показывая, что еще не готов к разговору. Место рядом с Максимом освободилось, и Лукиан тут же плюхнулся на скамью, волоча за собой высокого парня в скромном, явно провинциальном плаще с вытертым мехом и оторвавшейся пуговкой. Под плащом был виден дырявый свитер. – Гляди, с твоим земляком познакомился.
– Фаддей! – вскричал студент.
– Максим! – обрадовался инженер, хватая его за руку и тряся ее. – Я так и думал, что тебя тут встречу.
– Ты
– Уже три дня. Поликарпов позвал из Ориена, он сюда производство переводит… А я ничего не умею, только мортирами и занимался всю жизнь. И химией в последнее время… – Фаддей прищурился, словно вязкий дым ел ему глаза. – Я ведь в твоем общежитии теперь проживаю. Слушай, а почему Ефрем не поехал?
– Ефрем погиб, – сухо произнес Максим.
– Ну, парни, только про войну не начинайте, – подал голос Лукиан. – У меня завтра и так проклятый коллоквиум по химии. – Язык у него немного заплетался. – А ты, Фаддей, только о ней и думаешь. Посмотри на девчонок! – Он широко взмахнул рукой, чуть не сметя свою кружку со стола.
И точно, в кабак в связи с воскресным днем набилось множество женщин. Лишенные мужского внимания – многие парни отправились на восточный фронт – они отсидели полную рабочую неделю в своих конторах и на фабриках, и теперь старались наверстать потерянное время, гуляя по городу и заговаривая с молодыми людьми. “Помоги своей женщине, подари ей детей”, – вспомнилось Максиму увещевание храмовника.
– А помнишь, Макси, я тебе про начинку для снарядов говорил? – Фаддей не обратил внимания ни на известие о смерти Ефрема, ни на призыв Лукиана и наклонился к земляку, сверкая глазами. Его не интересовало ничего, кроме инженерных и других научных дел. Пиво в его кружке, кажется, почти не убывало. – Я ведь уговорил управляющего крейсер обследовать! Снарядили ныряльщика, он нам и достал дольменский снаряд прямо с палубы. И знаешь, что у них в запале оказалось?… Мелинит! Ни за что бы не догадался, если бы отчет из Ведомства не увидел…
– Ну ладно, ладно! – раздраженно встрял Лукиан. Кажется, ему очень не нравилась тема разговора. – Не забывай о шпионах, Фадди, – понизив голос и выпучив глаза, сказал он и дурашливо огляделся. – Да ведь я же просил не поминать эту проклятую химию!
– Ну и что? – без особого интереса спросил Максим. Доев конину, он потягивал теплое пиво и следил за симпатичной девицей, которая сидела на соседней лавке и что-то шумно рассказывала подружкам. – Я не химик, Фадди, я кораблестроитель. К тому же будущий.
– Я думал над проблемой безопасной начинки для снарядов и нашел одну интересную реакцию, – увлеченно продолжал инженер. – В ней такое вещество получить можно! Страшной взрывной силы.
– Ну все, только про вещество я еще не слышал! – не вытерпел Лукиан и хлопнул кружкой по столу.
Фаддей с недовольным видом умолк, не желая спорить с Лукианом. И в самом деле, трактир – не лучшее место для ученой беседы. Однако только наука волновала инженера по-настоящему, а женщины, сновавшие вокруг стола или посылавшие троим друзьям улыбки или даже более откровенные знаки внимания, вгоняли его в смущение, принуждая робко склоняться над кружкой.
– На фронт не пошли, – вдруг с горловым хрипом, надсадно прошелестел сбоку сорокалетний старик. – Жизнь дорога? – Все трое с недоумением воззрились на завсегдатая.
– Почему же? – с пьяной дерзостью отозвался Лукиан, который первым пришел в себя. – Зачем ее беречь, проклятую? Чтобы стать таким, как ты, старик?
Тот внезапно захихикал и постучал сухими, корявыми ладонями по столу. Максим нервно огляделся, но никого поступок завсегдатая не привлек. Наверное, этот тип порой приставал к посетителям, раздражая их нелепыми речами, однако Максиму еще не доводилось вступать с ним в беседу.
– Идиоты! Все идиоты. Ваше “Сказание” лжет, – вполголоса заявил Платон, почему-то с особенной остротой глядя на Максима. – Мир неизменен, жизнь не стоит и одного талера, а никакие народники не изменят того, что страной от имени самой Смерти правят Короли. Кто из вас видел хоть одного Короля? Его не существует. – Трое молодых людей окаменели, в смятении глядя на старого сумасшедшего. – Мир меняется, потому что Солнце больше не любит землю. Жизнь человека стоит намного больше, чем любые деньги…
– Да это безумец, – опомнился почти протрезвевший Лукиан. – Ребята, его нужно сдать патрульным, а то заразимся. – И он нервно рассмеялся.
– Ты ходил сегодня в Храм, верно? – ткнув пальцем в Максима, сказал старик. На реплику толстого студента он не обратил никакого внимания. Максим ошеломленно кивнул. Ему казалось, что черные глаза этого человека вонзаются в него словно лезвия бебутов, холодя и кромсая мозг. – Люби женщин или воюй, а в остальное время работай на хозяина или на самого себя, если ты хозяин. О мире же и человеке в нем подумают в Храме…
– Я не понимаю вас, – растерянно выдавил Максим.
– А я думаю о мире, – вдруг сказал Фаддей. Похоже, он воспринимал этот странный диалог как разновидность ученого диспута. – Я знаю формулы, которыми он описывается. Я восхищен эффективностью природы, химических формул и механизмов, построенных человеком. И мне неважно, кто нами правит – Храм Смерти или Король. Потому что я думаю над вещами и получаю от этого удовольствие, особенно когда они приносят пользу. Вот, например, мне удалось усовершенствовать лафет: после выстрела станок сейчас откатывается на полозьях, а затем катки выходят из ложбинок и наезжают на верхнюю плоскость рамы… – Фаддей очнулся и смущенно припал к кружке. – Это не считая работы над снарядами. В природе вещей много любопытного, сударь, – вежливо сказал он Платону.
Максим был поражен: ему казалось, что инженер никогда не интересуется ничем, кроме науки и разных технических штучек. И надо же, “восхищен эффективностью природы”! А с другой стороны – опять же “эффективность”, словечко-то какое сухое подобрал, словно из цифр и символов составленное. Неживое какое-то, книжное…
– М-да, – помолчав, скрипнул старик. – В том-то все и дело, что мир – это не собрание вещей или предметов. Но мало кто это понимает. Оттого и катится он к своему концу, что некому взглянуть на него со стороны и воскликнуть: “Селавикцы! Дорожите собой, любите не только женщин и мужчин, но и детей своих, и внуков!” Что, не слышали такого слова? – криво усмехнулся он. – К чему вам его знать? А зачем любить, спросите вы. Затем, что тогда только Солнце вернется к нам, когда почувствует тепло в своих детях.