Король-Демон
Шрифт:
– Я... я могу продержать заклятие еще пару секунд, – сказала Нечия.
И вдруг у нее в руках остались лишь пяльцы с натянутым куском коричневой ткани. На материи были выведены таинственные символы, а между ними виднелись кусочки волос, шерсти и листьев.
– Это новая игрушка, – сказала Нечия. – Наш сын – странствующий священник, и он присылает нам разные диковинки. Он написал, что видел нечто подобное во время своих путешествий, и прислал клочок шерсти тигра, зацепившийся за колючки, волосы обезьян, землю из-под
Я был поражен.
– Это напомнило мне то, что я видел в детстве в джунглях своего Симабу, – сказал я, внезапно охваченный тоской по родине.
– Когда я научусь управлять отдельными маленькими заклятиями, – продолжала Нечия, – я наложу общее заклятие на всю картинку, и тогда ее можно будет повесить на стену. Запечатленная на ней сцена будет повторяться снова и снова. У меня уже есть уличные сценки, потом виды реки, лодок, но сейчас я впервые попыталась изобразить то, чего сама не видела. Естественно, – серьезно добавила она, – тигру не видать газели. Обезьяны поднимут тревогу, и они убегут. Тигр порычит на обезьян и уйдет несолоно хлебавши.
Я снова подивился на Нечию, которую никак нельзя было принять за супругу трибуна; на сына Ле Балафре, о котором я впервые услышал, но если бы и слышал раньше, то ни за что бы не подумал, что он может быть странствующим священником, живущим подаяниями. Воистину все мы не те, кем кажемся.
Гости засиделись у нас допоздна, но разговор дальше велся на отвлеченные темы. Проводив чету Ле Балафре, я позволил себе искорку надежды, что старый трибун прав и мое изгнание не будет продолжаться вечно.
Один гость задержался у нас во дворце совсем недолго. Молодой домициус по имени Оббия Трошю навестил меня, сказав, что служил под моим началом капитаном в сражении при Дабормиде. Я вынужден был признаться, что совершенно его не помню. Меня всегда восхищали великие полководцы, которые, как гласит история, останавливали на улице прохожего, узнав в нем рядового, с кем двадцать лет назад во время похода ели из одного котла. Я восхищался, но не верил, что такое возможно...
Так или иначе, я пригласил этого Трошю к себе в кабинет. Таинственно оглядевшись по сторонам, молодой домициус плотно прикрыл дверь.
– Я решил нанести вам визит, трибун Дамастес, потому что просто взбешен тем, как с вами обошелся император.
– Император?
Трошю утвердительно кивнул.
– Сэр, – холодно произнес я, – я считаю, ни вы, ни я не вправе подвергать сомнению поступки императора. Мы оба принесли присягу.
– Сэр, не сочтите мои слова за дерзость, но вы все же оспорили приказ Тенедоса, разве не так?
Я промолчал. Трошю был прав.
– Я пришел к вам от имени группы... скажем так, от группы обеспокоенных граждан, – продолжал он. – Некоторые из них служат в армии, другие входят в число самых светлых умов Никеи
– Это еще с какой целью? – спросил я, чувствуя неприятный холодок.
– Разумеется, мы всецело преданы императору; мы были в числе первых, кто поздравил его, когда он взошел на престол Но нас все больше и больше тревожат события последних двух лет.
– Вот как?
– Временами начинает казаться, что политика императора определена не так четко, как раньше, и претворяется в жизнь весьма нерешительно.
– Я ничего подобного не замечал, – ответил я, вспоминая, как быстро отреагировал Тенедос на события в Каллио.
– Ну разумеется, – поспешил загладить резкость своих слов Трошю. – Вы были его разящей правой рукой, постоянно находились в гуще событий. Но когда отходишь от повседневных забот, появляется возможность увидеть происходящее как бы со стороны.
– Верно, – согласился я.
– Группа, чьи интересы я представляю, считает, что ей пора предложить свои услуги императору. Мы надеемся, что он прислушается к нашим советам. Не надо забывать старинную пословицу, гласящую, что ум хорошо, а два лучше.
– Есть и другая про семерых нянек и дитя без глаза, – возразил я.
– По-моему, в нашем случае это исключено, – смутился Трошю.
– А чем я могу быть полезен этой группе великих мыслителей? – насмешливо поинтересовался я.
– Если честно, – взволнованно произнес Трошю, – среди нас почти нет известных людей, мы почти не появляемся на широкой публике. Мы понимаем, что толпе нужен свой идол – кого она будет уважать, за кем пойдет. И вот тут вы могли бы послужить Нумантии.
Его слова меня заинтересовали, но я сохранял на лице безучастное выражение.
– Позвольте в таком случае задать еще один вопрос, – сказал я. – Предположим, ваша группа предложит какие-то действия, а император с вами решительно не согласится. Что тогда?
– Надеюсь, у нас окажется достаточно мужества, чтобы, подобно вам, настоять на том, что, по нашему разумению, будет исключительно во благо Нумантии. И здесь на нашей стороне будет то преимущество, что нас много. Вы были героем-одиночкой, и император с легкостью от вас отмахнулся. Но если ему придется иметь дело с десятком, с сотней решительных людей...
Я вскочил. Во мне бурлила ярость, но я постарался сдержаться, впрочем, не слишком успешно.
– Домициус, придержите язык. Позвольте еще раз напомнить о том, что вы принесли присягу. Вы предлагаете мне подлость. Смысл нашей жизни состоит в том, чтобы служить императору. Не «давать советы» и не ставить ему палки в колеса, если у него появятся какие-то собственные мысли. От ваших слов попахивает изменой; ваше поведение бесчестно. Я вынужден попросить вас немедленно покинуть мой дом и впредь больше не осквернять его своим присутствием.