Король снов
Шрифт:
Но, судя по всему, он заблуждался. Королевская любовница — да. Но не королева. Она уже давно намекала ему на это, а теперь высказалась совершенно прямо.
— Ш-ш-ш-ш, — повторил он, заметив, что рыдания стали еще более горькими. — Все хорошо, Фулкари. Понтифекс, может быть, и не умирает вовсе. Он может прожить еще много-много лет…
Он произносил слова, которым сам не верил ни на йоту. Но ему казалось, что в первую очередь необходимо успокоить ее, а потом, только потом, говорить о реальном положении дел.
А реальное положение было таким: если
Он продолжал крепко обнимать и нежно гладить ее. Постепенно рыдания стихли. Напряженное тело начало понемногу расслабляться.
А затем произошло какое-то неуловимое изменение, и они оба одновременно перешли от растерянности, страдания и непримиримого противостояния к острому ощущению взаимопритяжения и желания. Это было их излюбленное тайное место, куда они часто приходили, удрав от шумной и утомительной жизни Замка; и здесь, около милого темного прудика, созданного под непроницаемым покровом хаккатингов трудолюбивыми гобрами, знакомая тяга друг к другу внезапно вновь преодолела все, что их разделяло, и прогнала прочь все иные соображения.
Фулкари, как обычно, первой проявила инициативу. Она поцеловала Деккерета и отступила на шаг. Легко прикоснулась рукой к металлическим застежкам на груди, животе и бедрах. Мягкая кожа раскрылась, словно разрезанная невидимым лезвием. Она быстрым движением сбросила одежду и остановилась перед ним в сиянии своей наготы — белокожая, стройная, улыбающаяся, протягивающая к нему руки. Ее глаза, серо-фиолетовые глаза Ситель, сияли и манили. Для Деккерета это была магия в ее чистом виде. Колдовство.
В этот момент вопрос о том, кто станет супругой следующего короналя Маджипура и появится ли она вообще, казался столь же далеким и незначительным, как песчаные барханы сувраэльской пустыни. Он просто не мог думать сейчас о таких вещах. Он был беззащитен против волшебства ее красоты. Ее улыбка, вид ее тонкого обнаженного тела, жар ее изумительных глаз вновь пробудили к ликующей жизни все то, что захватило его и держало в плену на протяжении последних трех лет. Он шагнул к ней, слегка притянул к себе, тела их сплелись и почти рухнули на ковер пенистого мха возле воды.
15
— По-моему, сегодня мы должны заниматься фехтованием на дубинках, — с некоторым сомнением в голосе сказал Септах Мелайн. — Или, может быть, на саблях?
— На рапирах, ваше сиятельство, — уверенно отозвался молодой Поллиекс, изящный темноволосый юноша из Эстотилопа, второй сын графа Танесара. — А завтра — занятия с дубинками.
— Рапиры. Ах да, конечно, рапиры. Тогда неудивительно, что вы все пришли с масками, — Септах Мелайн пожал плечами и улыбнулся, как бы желая показать, что сам удивляется
Не так давно он воспринимал мелкие капризы своей памяти как грехи против Божества и накладывал на себя за них епитимью, часами дополнительно упражняясь с мечом. Но в последнее время он достиг по этому поводу соглашения и с самим собой, и с Божеством. Пока его глаз остается острым, решил он, а рука твердой, он будет прощать себе эти незначительные изъяны разума. Как человек, приближающийся к преклонному возрасту, он неизбежно должен пожертвовать каким-либо из своих качеств; и Септах Мелайн предпочел расстаться с некоторой долей непогрешимости своей памяти, если взамен ему удастся сохранить несравненную точность движений еще на год, на три, на пять или на десять лет…
Он выбрал рапиру и повернулся к ученикам. Они уже выстроились полукругом; на левом краю стоял Поллиекс, а на правом — новая ученица Келтрин. Септах Мелайн всегда начинал занятия с одного или другого конца ряда, и Поллиексу обычно удавалось оказаться в выгодной позиции — именно с ним первым чаще всего начинал работать учитель. Девушка очень быстро переняла у него эту хитрость.
Всего учеников было одиннадцать: десять юношей и Келтрин. Они каждое утро по часу занимались с Септахом Мелайном в фехтовальном зале, находившемся в восточном крыле Замка. Септах Мелайн стал использовать этот зал для упражнений с первых же дней царствования Престимиона. Это была светлая комната с высоким потолком. Через восемь высоких восьмиугольных окон после полудня ее заполняли потоки яркого света. Поговаривали, что это помещение было выстроено еще в дни лорда Гуаделума — а лорд Гуаделум правил в незапамятные времена, — следовательно, и эта комната использовалась в качестве гимнастического или фехтовального зала на протяжении почти половины истории мира.
— Рапира, — сказал Септах Мелайн, — является поистине универсальным оружием. Она достаточно легка, чтобы позволить продемонстрировать большое искусство, но тем не менее ею можно нанести противнику серьезные повреждения, когда она используется для защиты. — Он обвел быстрым взглядом полукруг учеников, сразу же решил, что будет проводить показ не с Поллиексом, и автоматически перевел взор на другую сторону, где поджидала вызова Келтрин. — Вы, госпожа. Выйдите вперед. — Он сопроводил свои слова энергичным движением поднятого вверх клинка.
— Ваша маска, господин! — раздался голос из середины группы. Он принадлежал Тораману Канне, сыну принца Сиринксского, юноше со смуглой гладкой кожей и привлекательными миндалевидными глазами. Только он один осмеливался делать замечания учителю.
— Да, моя маска… — Септах Мелайн кисло усмехнулся и снял со стены одну из масок Он всегда настаивал на том, чтобы его ученики на всех занятиях с острым оружием закрывали лица защитными сетками; любой из новичков вполне мог случайно выбить глаз другому юному принцу или как минимум поставить огромный синяк, при виде которого вся родня бедного пострадавшего ребенка подняла бы возмущенный крик.