Король

Бартелми Доналд

– В списках ты значишься как санитарка.

– Я и есть санитарка. Помимо всего прочего.

– И каким же манером тебя, по-твоему, завлекать?

Эдвард протягиваючи ей белый цветочек клевера.

– Нет-нет-нет, – сказала Лионесса. – Это слишком робко, решительнее никак? У тебя что, нет шампанского?

– Шампанского нет.

– Тогда масла. Если хочешь, чтобы войска тебя поистине любили, делай вылазки и запасайся маслом. Картошка на обед была суховата.

– Да не хочу я, чтоб они меня

любили. Меня вполне устроит, если они воздержатся от суждений еще на несколько недель. А тебе я могу дать коньяку.

Эдвард порымшись в вещмешке.

– Вот не думала, что придется подстегивать желторотого лейтенанта, – сказала Лионесса.

– А для чего еще нужны сержанты?

– Вероятно, спрашивать не стоит, но чем ты занимался раньше? То есть, до своей военной кафедры?

– И ты не будешь смеяться?

– И я не буду смеяться.

– Я был штукатуром.

– А это еще что такое?

– Это парень, который ляпает штукатурку на стену, а потом размазывает ее мастерком.

– Немалое, должно быть, умение.

– Да, некоторый навык требуется.

– А у тебя для простого трудяги неплохо язык подвешен.

– Спасибо. Слава богу, поучиться довелось – там и тут. Но образование никак не влияет на трудоустройство.

– А штукатуры устраиваются недурно?

– Одно из самых высокооплачиваемых ремесел. Тогда уж мне платили поболе, чем теперь.

– Не понимаю, с чего лейтенантам вообще роскошествовать. Их ведь пруд пруди.

– Это точно.

– Только в наших силах тысяч пятьдесят—шестьдесят.

– Если со всеми службами считать.

– И ни один пороху не нюхал. Все образованные.

– А я считаю, мне еще учиться и учиться.

– Ты, похоже, сообразительный. До некоторой степени. И кроме того, уже много чего знаешь.

– Как штукатурку класть, например.

– Я имела в виду другое соображалово. Коньяк.

– Сверхвыдержанный «Отар». Не сильно плохо.

– А еще есть?

– Еще можно найти.

– Поцелуй тебя поощрит?

– Поощрит к чему?

– Найти еще коньяку.

– Думаю, скорее да, чем нет.

Снова в вещмешок.

– Осточертела мне эта война, – сказал Эдвард. – К тому же я ее не понимаю. Какая-то совсем нехристианская.

– Они тоже христиане, – сказала Лионесса. – Католики и протестанты, совсем как мы.

– Чего ж тогда мы с ними воюем?

– Они безумцы. А мы нормальные.

– Откуда мы знаем?

– Что мы нормальные?

– Да.

– Вот я нормальная?

– По всем признакам.

– А ты – ты себя считаешь нормальным?

– Считаю.

– Ну вот видишь.

– Но ведь они себя тоже, наверняка считают нормальными, нет?

– Мне кажется, они знают. В глубине души. Что они ненормальные.

– И каково же им тогда?

– Наверняка ужасно. Воевать

с удвоенной яростью, дабы опровергнуть то, что они сами знают. Что они ненормальные.

– Умно, ничего не скажешь, – сказал Эдвард. – Не удивлюсь, если ты права.

– Да, – сказала Лионесса, снимая сорочку. – Ляг со мной.

– От всего сердца согласен.

Гвиневера сказала:

– С меня уже довольно. Хватить сидеть тут и вышивать наволочки. Война не война, а уже май. Пойду праздновать весну и собирать цветочки.

– Но тут же у нас столица и правительство, – сказал Мордред. – Если вы нас покинете, с точки зрения конституции, мы лишимся руководства.

– Есть Парламент. Есть премьер-министр.

– Да, но они – не символы. А вы – символ. Символически нам здесь нужна особа королевских кровей.

– Вот сам и оставайся, – сказала Гвиневера. – В тебе для этого довольно королевской крови. Не первый сорт, конечно, но все равно ты сын Артура.

– Как будет угодно королеве.

– Ты как считаешь, тридцать шесть – уже старость?

– Не такая уж старость, – сказал Мордред, – но довольно-таки. Старость – смотря для чего.

– Неважно, – сказала королева. – Мне потребуется несколько рыцарей, скакать рядом. Полудюжины вполне довольно. Поедет, как обычно, Варли, и еще нам понадобятся слуги. Я возьму с собой хорошего повара, а тебе оставлю чуть похуже. Тебе ведь все равно, правда?

– Не имеет значения.

– Артур обожает пироги с олениной, а лучше Карла их никто не готовит. На случай, если я наткнусь на Артура, конечно. И Ланселоту пироги с олениной нравятся. Наверное, лучше прихватить и егеря-другого, чтобы эту оленину добывали.

– И, вероятно, небольшой оркестр?

– Мордред, только не надо вот этой кислой мины. Я прекрасно отдаю себе отчет, что идет война. Я, по крайней мере, сражалась на стороне мужа.

– Смелость королевы под сомнение не ставится.

– Зато ставится твоя. Потому ты и злишься. Выйди на поле битвы с войсками. Получи парочку зуботычин. На тебе нет шрамов, тем ты и подозрителен. Вспоротая щека или раздробленный череп – и ты уже…

– Один из «наших парней»?

– Ну, в общем, да, – сказала Гвиневера.

– В битве при Пуатье выпад, что пришелся повыше груди, мадам, ударил вам в голову.

– Рана удачная, – согласилась Гвиневера. – И довольно незначительная. Но все равно я истекла кровью. Хорошо демонстрирует рвение, если ты понимаешь мои намеки.

– Театр все это, – сказал Мордред. – Великие герои-увальни – Артур, Ланселот, Гавейн, Гарет – возвращаются в замок, обагренные кровью, и народ швыряет в воздух шляпы.

– Да, – сказала Гвиневера, – они завоевывают много чести. И это не вполне театр. Реальная боль. Народ это уважает.