Король
Шрифт:
– Я в восторге от нотации, кою о мужской добродетели мне читает супруга моего отца, – сказал Мордред. – Быть может, королева окажется столь же красноречива и насчет женской. Можем ли мы рассчитывать на небольшую балладу о честности, на маленькое скерцо о супружеской верности?
– Ты и впрямь ублюдок, – сказала Гвиневера. – Было б на кого оставить королевство, я б этого кого и выбрала. А теперь соблаговолите почтить меня своей скорейшей ретирадой, сэр. Я выправлю необходимые документы и пришлю их вам нарочным.
– Мадам, –
– Ну, – сказала Гвиневера, – что скажешь?
Ланселот выступаючи из-за гобелена.
– Скажу, что он – человек пагубный, – сказал он. – Ты не сильно рискуешь, передавая ему малую государственную печать и все такое прочее?
– Пусть немного порезвится, – сказала королева. – Не думаю, что он немедленно примется пакостить.
– Злонамеренность, – продолжал Ланселот, – обычно, по моему опыту, есть результат каких-то действий другого. Из Мордреда она таки бьет фонтанами во все стороны. Возможно, он осознает, что Артур его не любит. Хотя Артур всегда старается быть беспристрастным со своими детьми.
Ланселот избавляючи Гвиневеру от блузки.
– Поцелуй, – сказал он. – Меня так долго не было рядом. Как мило у тебя все заросло.
– Подумаешь, – сказала королева, усаживаясь к нему на колени. – А у Артура есть парень с самым классным ударом слева, что я только видела за тридцать и три года жизни.
– Тридцать и шесть, нет?
– Боже, какая у тебя хорошая память. Неужели ты никогда ничего не забываешь?
– Забываю, сколько могу, – сказал Ланселот.
– А меня?
– Ты – великое проклятие и великая радость всей моей жизни, – сказал Ланселот.
– А что главнее?
– В том, чтобы оправдаться в глазах Господа, – сказал Ланселот, – проклятье. В том, чтобы желать и обрести близнеца душе своей, – радость.
– Артур довольно-таки… взбудоражен, знаешь ли.
– Ничего подобного я не знаю. Его беспокоит война, разумеется, но кого она не беспокоит? Однако помимо этого, помимо естественной серой бледности тревоги, иногда расцвеченной румянцем, тревоги, воцарившейся на его челе, румянцем от вторжения гнева, но преимущественно серости, однако если погода, скажем, неблагоприятственна для наших планов в той или иной части света, как это явствует из гигантской карты на стене его штаб-квартиры, то румянец…
– Я просто его жена, – сказала Гвиневера, – всего лишь королева, которая знает его лучше всех на свете.
– Допустим.
– И даже вдалеке я замечаю.
– Замечаешь что?
– Когда он поет…
– Какие песни он поет? Я никогда не слышал, чтобы он пел.
– Ты никогда не спал с ним.
– Это уж точно.
– Так вот, он поет во сне. Иные во сне клацают зубами, иные храпят. Артур во сне поет. Древние песнопения.
– И что?
– И даже вдалеке я слышу его пение. Посреди ночи.
– Чрезвычайно странно. Если я могу так выразиться.
– Воистину. Так вот,
– Мне это не нравится.
– Да и мне тоже.
Благородная дама омывается одна в лесном пруду!
– Она сбросила все одежды свои, все до единой!
– Красоты она непревзойденной! Кожа что чистейший алебастр!
– Для алебастра слишком синенькая! Алебастр варьируется в цвете от желтовато-розоватого до розовато-сероватого!
– Это дельфтский алебастр! С прожилками синевы на белом!
– Кожа у нее на вид совершенно королевская! Это непременно должна купаться королева, Гвиневера!
– Будь это Гвиневера, поблизости бы ошивались и придворные дамы!
– А что это за место?
– О том не ведаю, но оно поблизости от убогой хижины, где отшельник Насьен сбирает горечавку!
– Быть может, придворные дамы решили испробовать брагу, что Насьен гонит из своей горечавки!
– Погляди-ка: солнечный свет, лиясь сквозь листву древесную, пятнает прекрасный живот ее неправильными формами, точно листья нарисованы на нем великим листописцем, каким-нибудь Бугеро или де Хеемом!
– Де Хеемом?
– И посмотри, как ее стройные белые ноги блистают на свету, когда она хлещет их веником из прутьев, чтобы синева ярче выступила на белизне!
– При попустительстве сердца я уже осквернил душу свою смертным грехом, всего лишь созерцая!
– Видит бог, в самом деле похоже на грех!
– И уж точно смертный, ибо нагое величество – штука редчайшая и внушающая ужас!
– Вот на камне стоит она, чтобы солнцу удобнее было резвиться на плечах ее, грудях и ягодицах! Глядите, как юна! Как гибок стан! Как крепко сбита! Да ей лет тридцать!
– Я думаю, двадцать и девять!
– Нет, двадцать и восемь!
– А вот и ее служанки, влекут одеянья сотен расцветок!
– Расчесывают золотые власы и втыкают в оные здоровенные гребни, изукрашенные драгоценностями!
– Облачают сии божественные формы в маково-алый и кирпичный, в абрикосовый и охряной, в гелиотроповый и сиреневый!
– Вот выступают вперед гобой и лютня – как же прелестно они звучат среди дерев!
– Музыка устилает весь лесной ковер снопиками мертвых и умирающих нот!
– Боже милостивый, что за день!
Ланселот и Черный Рыцарь, Роже де Ибадан, едучи рысью по Пембрукскому лесу.
– Я и не знал, что в Африке бывают рыцари, – сказал Ланселот. – Сам я, конечно, там ни разу не бывал.
– Нас мало, – сказал сэр Роже. – Вообще-то все дело в военной технологии. В регионе издавна развивалась металлургия. Особенно хороши наши скульпторы. Посетив Британский музей, вы обнаружите там чудесную коллекцию так называемых бенинских фигур: преимущественно они изготовлены литьем по выплавляемым моделям, но многие выкованы.