Король

Уорд Дж. Р.

И все же, какой бы блистательной она ни была, что-то было не так.

– Поднимись, хеллрен мой, – приказала она. – И позволь нам пройти на празднества. Подданные ожидают тебя.

– Могут подождать еще. – Он не желал сдвигаться с места. – Ана, поговори со мной. Что случилось?

– Ты слишком много беспокоишься.

– У тебя шла кровь? – спросил он напряженно. Это бы значило, что она не понесла.

Она

положила тонкую ручку на свой живот.

– Нет. И я чувствую себя... вполне прекрасно. Правда.

Роф сузил глаза. Но, конечно, ее сердце может тревожить нечто иное.

– Кто-то был жесток по отношению к тебе?

– Никогда.

И тут она, несомненно, лгала. 

– Ана, ты считаешь, что есть вещи, которые могли уйти от моего внимания? Мне прекрасно известно все происходящее при дворе.

– Не думай о тех слабоумных. Я же не думаю.

Он любил Ану за ее гибкость. Но ее храбрость была не обязательна... и если только он узнает, что кто-то издевается над ней, то жестко разберется с этим.

– Уверен, что должен переадресовать слухи.

– Любовь моя, ничего не говори. Сделанного не воротишь... ты не можешь исправить нашу первую встречу. Пытаясь унять критику и комментарии в мой адрес, ты распугаешь всех придворных.

Все началось в ту ночь, когда ее привели к нему. Он отвергнул традиции, и вопреки тому, что желания Короля – закон на его землях и над всеми вампирами, недовольные все же были: тем, что он не раздел ее. Что он одарил ее рубинами и кольцом королевы... а потом сам провел церемонию бракосочетания. После чего привел ее сюда, в свои личные покои.

Критики не умолкли, когда он согласился на публичную церемонию. Они не приняли ее благосклонно даже спустя год. В его присутствии они никогда не были грубы к ней, разумеется... и Ана отказывалась рассказывать о том, что происходило за его спиной.

Но он слишком хорошо знал запах ее беспокойства и хандры.

По правде, отношение придворных к его возлюбленной злило его до безумия... и вбивало клин между ним и всеми, кто его окружал. Ему казалось, что он никому не может доверять. Даже Братству, которые должны быть его личной охраной, теми, кому он должен верить больше, чем всем остальным, он подозревал даже тех мужчин.

Ана – все, что у него есть.

Прильнув к нему, она обхватила его лицо руками.

– Роф, любовь моя, – она прижалась к нему губами. – Давай пройдем на празднества.

Роф обхватил ее предплечья. Он тонул в ее глазах, и его единственный страх, что пребывая в своем смертном теле, настанет день, когда однажды он не сможет посмотреть в них.

–

Отбрось эти мысли, – взмолилась его шеллан. – Мне ничего не грозит, ни сейчас, ни в будущем.

Притянув ее к себе, он повернул голову, прижавшись к ее животу. Когда ее пальцы запутались в его волосах, он осмотрел ее столик. Расчески, гребни, неглубокие чаши с пигментами для ее губ и глаз, кружка с чаем возле чайника, надкусанный кусочек хлеба.

Такие прозаичные предметы, но благодаря тому, что она собрала их вместе, прикасалась к ним, поглощала их, их ценность становилась выше: Ана была тем алхимическим веществом, что превращало все в золото.

– Роф, мы должны идти.

– Я не хочу. Я хочу быть здесь и нигде больше.

– Но придворные ждут тебя.

Он сказал кое-что отвратительное, надеясь, что его слова потеряются в складках бархата. Судя по смеху Аны, этого не случилось.

Но она была права. Многие собравшиеся ждали его появления.

К черту всех их.

Поднимаясь на ноги, Роф предложил ей свою руку, и, когда она скользнула своей в кольцо между его телом и локтем, он вывел ее из покоев, мимо дворцовой охраны, выстроившийся в коридоре.

Когда они приблизились к залу, она прижалась к нему теснее, и он расправил грудь, вырастая в размерах благодаря тому, что она опиралась на него. В отличие от многих куртизанок, так страстно желающих независимости, его Ана носила в себе достойную гордости благовоспитанность... поэтому, иногда, когда ей требовалось поддержка в какой-то степени, для его мужественной стороны это было сравни особенному подарку.

Ничто не заставляло его чувствовать свою мужественность более остро.

Какофония стала такой громкой, что поглощала топот их шагов, и он наклонился к уху своей шеллан.

– Мы пожелаем им доброго вечера как можно короче.

– Роф, ты должен быть доступным для...

– Ты, – сказал он, когда они дошли до последнего угла. – Я должен быть доступным только для тебя одной.

Когда она вспыхнула, как маков цвет, он тихо засмеялся... и обнаружил, что страстно ждет, когда они окажутся наедине.

Завернув за последний угол, он и его шеллан прошли сквозь двойные двери, которыми пользовались они одни, и два Брата вышли вперед для официального приветствия.

Дражайшая Дева-Летописеца, он ненавидел эти сборища аристократов.

Когда трубы огласили их появление, широко распахнули двери, сотни собравшихся умолкли, их яркие платья и сверкающие украшения соперничали с расписным потолком над их причесанными волосами, мозаичным полом под их шелковыми туфлями.