Кощег
Шрифт:
— Вот еще! Не был бы он злодеем…
— Что?! — перебил Кощег. — Позволил бы и дальше царю Горону похваляться и клеветать?!
— Какое дело Кощею до россказней царей неумных? — процедила сквозь зубы Злата.
— Может, потому как именно царей? — Кощег вздохнул и отвел взгляд. — Не раздумывала еще почему Кощею все равно на сказки, проклятия, постоянные поминания как злодея лютого, в коем нет и не может быть ничего хорошего?
— Потому как таков и есть?
Кощег коротко рассмеялся, но вовсе не весело, а горько.
— Может и так. Мало кто из живущих
— А здесь какой-то царь немудрый, несмелый, с владениями, которые за день проехать можно… — Злата договаривать не стала ведь и без того ясно. — Так по-твоему, Кощег?
— Так, да не совсем. Будь царь только трусливым да глупым, никто б его не слушал. Однако не просто плащ его порфирового цвета.
— Ох, только ты не начинай об особенностях царской крови. Я ж только жабца забывать стала.
— Да при чем здесь кровь? — Кощег пнул камень, попавшийся под ногу. — Не в ней, а в договоре дело. Ведь неважно, кто царь. Сколько сказок по свету ходит, в которых невесть кто из деревеньки далекой, дураки всякие да лентяи, вдруг дивную силу обретшие, брали в жены царевен и сами на трон садились? Правда, до того побывав много где и кое-чего добыв, с кем только ни столкнувшись и ни побеседовав.
— Но то ж всего лишь сказки.
— Всего лишь?! — рассердился Кощег. — Да в них прямо говорится: неважно какого царь рода-племени, важно то, чего в голове у него заложено, способность на равных говорить, что с Солнцем и месяцем, что с лесовиком и зверями лесными, что… с богами и навцами. Это, а не родовитость Ивана-дурака царем делает.
— А у людей нынче не так.
— Глупость, алчность и трусость на троне не одного лишь царя губят. Если ничтожество такое еще и прочих подданных убедит в необходимости жить не по совести, а лишь бы жрать посытнее да закрома набивать, сочтены дни у такого царства.
Теперь уже Злата нахмурилась, а Кощег продолжал:
— Оттого и не народилось у Горона сыновей, чтобы не смог он своего преемника, похожего на отца и голосом и волосом, на трон посадить, позволить порушить царство окончательно. Так-то вся надежда на царевен. Авось, не все они с мужьями уедут.
— А коли нет?
— А коли нет, тебе, девица, Кощея благодарить, а не клясть следует.
— Это еще почему?
— Так именно он позволил тебе не стать коровой смирной, которой все равно кто и куда поведет: хоть к быку, хоть в забой. Разве не так? Скажешь, стала бы учить тебя ведьма лесная, оборотень да царский воевода, если бы не Кощей?
— Скажу, что сестры мои коровами так и не стали.
— И в том отнюдь не заслуга царя Горона и мамок-нянек, что прохода им не давали. Многое вы взяли не от отца, а от матери. Та же…
— Как договор исполнила, улетела из дворца серой лебедью, — Злата вздохнула. — Не пожелала по своей воле с батюшкой оставаться.
— О чем сказать и требовалось, —
— С проводником.
Кощег качнул головой.
— Неважно это. И сама добралась бы, пусть и не столь быстро. А это означает, верно Кощей поступил. Значит, есть еще и сила, и решимость в людях русских, не угасла в них искра Рода. Значит, и Кощею можно дальше пост свой нести, — последнее произнес он одними губами, почти неслышно, но Злата и так поняла. — Что же касается пути обратного… Ты знаешь хоть одну сказку, в которой герою приходится по следам своим назад воротиться?
Злата покачала головой.
— Вот и ответ на твой вопрос.
— Я всегда думала, так происходит из-за того, что герой иным становится на пути этом. Он уже преодолел свои прошлые страхи, но сейчас-то мы не в сказке.
— Как знать…
— Кощег…
— Не скажу ничего более. Сама решишь, когда дотопаем.
Злата пожала плечами и приставать с дальнейшими расспросами не стала. Действительно сама решит.
Поле давно осталось позади, вот и подъем прекратился, они вступили в горное ущелье.
— Здесь нужно вести себя тихо, — предупредил Кощег едва слышно.
— Я умею вести себя в горах, — так же шепотом ответила Злата.
— Не сомневаюсь, только опасаюсь вовсе не обвалов.
Он кивнул вверх, и Злата вовремя прикусила ладонь, чтобы не ахнуть. Она полагала, солнце заслонила туча, но оказалось, то была стая каких-то крылатых существ.
— Птицы?..
— Угу, — фыркнул Кощег, — хороши птички. Голову оттяпают, опомниться не успеешь. Это зевоглоты, или розовобрюхие крыланы.
— Никогда о таких не слышала, — призналась Злата. — Только о змеях крылатых да Змее Горыныче, коркоделах, огняниках, смоках… Еще — о драконах заморских.
— Ну вот эти… — Кощег задумался, — почти что драконы и есть.
— Но как? Почему у нас…
— Прилетели, спасаясь от истребления, — Кощег зло хмыкнул и покачал головой. — В чужестранных королевствах убивать все и всех, кто странным кажется, уж давно доблестью мнится. Неважно при этом нападает ли чудо-юдо само, даже если сидит в болоте или пещере высоко в горах, все равно найдется какой-нибудь… душегуб и начнет разыскивать, а там уж или сам голову сложит, или отыщет и убьет, потом похваляться станет, всем, кого встретит, расскажет о своем… подвиге. Вот помяни мое слово, когда очистят иноземцы свои страны он чудесных зверей и птиц, то за людей примутся. Безжалостно уничтожат собственных знахарей и чудодеев, а потом колдунов и ведьм. Затем и за прочих примутся: тех, кто издали на их земли придет просто поселиться, без оружия. Еще позже провозгласят собственную… кхм… кровь — самым наиглавнейшим сокровищем, всех же остальных людей — оскверненными, нечистыми, способными лишь быть им рабами бессловесными или умереть, соберут армию и войной пойдут на соседей, а затем и на Русь.