Космодесант
Шрифт:
Солнце погасло окончательно. В тепловатом, но сыром и густом воздухе слышался немолчный звон комаров. Нарождающийся месяц выглянул из-за чёрной опушки леса. Откуда-то потянуло влагой и запахом реки. Вдалеке галдели лягушки.
– Сыро, дядька Иван! – сказал младший, передёрнув плечами. – И далеко ещё. Не успеем лог переехать.
– А тебе того и надо, – рассудительно ответил возница. – В Заболотье тащиться не придётся. А Гнилой лог – дело верное. Особливо ежели не нарочно идти, а так, как мы вот.
Он сердито засопел.
– Хоча мне-то оно без надобности, – помолчав, продолжил он. – Да и нашему пассажиру тоже ни к
Он пошарил где-то под сеном, и на свет Божий (вернее, на его отсутствие) появилась початая литровая бутыль, заткнутая огрызком кукурузного початка. Внутри бутыли всплёскивала жидкость.
Дядька Иван зубами вытащил пробку, сплюнул её в темноту – за ненадобностью, как я понял – и основательно глотнул, после чего крякнул, перевёл дух, тщательно отёр горлышко и протянул мне:
– На. Тебе сейчас в аккурат надо.
В своей жизни мне приходилось пить самые разные вещи. Чтобы не обижать попутчиков, я вежливо поблагодарил и отхлебнул порядочный глоток, рассудив, что дорога, по словам Ивана-младшего, ещё дальняя, и вреда от самогонки (я был уверен, что там самогонка) особого не будет.
Я не ошибся. Самогонка оказалась крепкая, какая-то душистая, настоянная на степных травах и на чем-то ещё. Она скользнула в желудок и взорвалась там горячей бомбой.
– Ну-ко ишшо, – одобрительно сказал дядя Ваня. – А то не проймёт. Давай как следовает, а то ты человек непривычный. На-ко, заешь, – он протянул мне невесть откуда взявшийся огурец.
Пока мы с дядькой Иваном смачно хрустели огурцами, время от времени по очереди потягивая из бутылки, младший Иван грустно вздыхал и тоскливо смотрел в сторону.
– И чего тебя занесло в наши края? – покачиваясь в такт лошадиной поступи, спросил Иван-старший.
Самогонка уже действовала, и действовала вовсю; спутники мои казались мне милыми и простыми людьми, с которыми можно и нужно говорить о жизни, о планах, о работе и Бог знает о чем ещё.
– Я, дядька Иван, по направлению, – сказал я.
– Это-то я знаю, ты говорил уже, – кивнул дядька Иван. – А жить у кого будешь?
– Мне бы сейчас ночь переспать – вот тут, в сене, на телеге, можно? А потом пойду к председателю, или кто тут у вас… Как-нибудь устроюсь.
– Ага, к председателю, значит… Вот что, жить будешь пока у меня, а там поглядим, что ты за птица.
Тянул сумеречный ветер. Дорога плавно спускалась в обширный овраг – видимо, это и был Гнилой лог. Действительно, ветер нагонял клочья тумана, тут старый Иван не ошибся. Скоро лошадь и телега опустились в быстро густеющую пелену. Самогонка старика привела меня в блаженное состояние, и я, лёжа на боку, глядел медленными глазами на разворачивающуюся передо мной лесную феерию. Дядька Иван казался мне старым, замшелым лешим, а Иван-младший тянул на этакого чёртика-подмастерье. Они хитро переглядывались (сквозь туман их движения как бы искажались и казались размытыми) и перешёптывались со смешками, поглядывая на меня исподтишка. Луна представлялась мутным еле просвечивающим пятном. Комары куда-то исчезли.
Я улыбнулся, уронил голову на руки и уснул. Снились мне почему-то мои сегодняшние мытарства в райцентре…
Деревню я, собственно, не люблю. Ну не люблю – и всё тут. Конечно, на этом можно было бы поставить точку, но после окончания ветеринарного института в большом столичном городе,
Я допускал, что там свежий воздух, здоровый умеренный климат, приемлемое количество комаров и парное молоко. Одного я не допускал: что после визита в Пеньковское сельхозуправление я окажусь обладателем документа, удостоверяющего, что с сего дня я, Боль Павел Арсентьевич, являюсь главным (а я сильно подозревал, что и единственным) зоотехником аграрно-животноводческого объединения “Заря”. Судя по всему, “Заря” располагалась ещё дальше Пеньковки.
Несколько обескураженный, а точнее сказать, раздавленный обрушившейся на меня серьёзностью положения, я побрёл искать автостанцию. И получил ещё один пинок судьбы: первый, он же последний, рейсовый автобус на центральную усадьбу “Зари”, именуемую Змиевка (название, окончательно меня добившее), ушёл на моих глазах. Не помогли крики, ругательства, отчаянное махание кепкой и бег с чемоданом по пересечённой местности – проклятый автобус так и не остановился. Следующий рейс он совершал ровно через сутки.
Знакомство со Змиевкой временно откладывалось, и я принялся искать гостиницу. Такое занятие, с чемоданом в руке и в совершенно незнакомом месте, понравится не каждому, и я с этим выводом был полностью согласен. Проплутав по пыльным улочкам минут сорок и получив массу разноречивых указаний касательно местоположения гостиницы, именуемой в просторечии “домом колхозника”, я ее всё-таки не нашёл. Вместо этого я оказался перед воротами, на которых была прибита вывеска “Пеньковский районный рынок”. Надпись была старая, буква “ь” в слове “рынок” покосилась и висела на одном гвоздике.
Рынков я повидал на своем веку немало, и пеньковский из них ничем не выделялся. Терять мне, кроме чемодана, было нечего, и я вступил в торговые ряды с сознанием печальной обречённости. Я чувствовал, что вот-вот стану покупателем.
Чтобы обмануть судьбу, я вяло купил стакан семечек и, усевшись на чемодан, потреблял их по одной из газетного кулька. Сидеть было жарко, потому что я неосмотрительно уселся на самом солнцепёке, а вставать было лень, потому что было жарко.
Наконец, я решился подойти к ближайшей торговке, и за полтинник она согласилась присмотреть за моим чемоданом, пока я всё-таки не сумею найти местный отель, так как дело шло к вечеру, и проблема ночлега вставала в полный рост.
У самого выхода я случайно услышал слово “Змиевка” – разговаривали два типичных агрария, один старый, но ещё вполне крепкий мужичок, а второй молодой, но чем-то неуловимо похожий на старого. Они сидели на подводе и, казалось, кого-то ожидали. Этот кто-то всё не являлся, и они собирались ехать, причем молодой торопил, а старый явно рассчитывал дождаться…
Тут я снова проснулся.
Была глухая, пухлая ночь. Телега стояла у смутно белеющей в темноте стены добротного селянского дома. Слабенькая лампочка на столбе пыталась разогнать тьму, но безуспешно – за пределами небольшого освещённого пространства тьма становилась ещё непроницаемее. Откуда-то брехнула собака, кто-то цыкнул на неё; далеко-далеко послышался крик петуха.