Костюмер

Харвуд Рональд

МИЛЕДИ. Тогда-то вы и позвонили мне?

НОРМАН. Нет. Я еще подождал немножко. Я затаился, как у Шекспира говорит Эдмонд, и слышал, как доктор произнес шепотом: «Человек этот совершенно измотан. Он в состоянии коллапса». Тогда вышла сестра и сказала, чтобы я немедленно вызвал вас. После этого я и позвонил. Вот так все и было.

Пауза. Слышится «отбой» воздушной тревоги.

МИЛЕДИ. Он все не переставал плакать.

НОРМАН. Да, вы говорили.

МИЛЕДИ.

Когда я уходила, он по — прежнему лежал в одежде на постели и плакал, да нет — рыдал, он совсем потерял над собой власть и мог только плакать от отчаяния. Что нам теперь делать? Через час в театр хлынет публика на «Короля Лира». Ну, что мне делать?

НОРМАН. Для начала — не расстраиваться…

МИЛЕДИ. Мне еще не приходилось принимать такие решения. Да и вообще какие-либо решения. Выйдя из больницы, я позвонила Мэдж и попросила ее встретиться со мной здесь как можно скорее. Она придумает, что делать.

НОРМАН. О да, Мэдж придумает! Она не станет расстраиваться, уж это наверняка. Мэдж существо здравомыслящее. Конечно, помрежу так и положено. Был у меня один друг, он был священником, прежде чем с кафедры перескочил на сцену. Здорово играл одну из ведьм в «Макбете». Точно с пеленок привык. Жена его отличалась завидным спокойствием. Особенно если принять во внимание все обстоятельства. Так вот, Мэдж на нее похожа. Холодная, деловая, приставучая.

Миледи (после паузы). Доктор увел меня в маленькую комнатку, всю заставленную эмалированными тазами с окровавленными бинтами. Очень извинялся. У них было много работы после бомбежки. От стоявшего там запаха мне чуть не стало дурно. Доктор спросил меня, как он вел себя в последние дни. Не заметила ли я каких-либо симптомов. Я улыбнулась. Невольно. Мне показалось странным это слово.

НОРМАН. Что вы ответили, простите за любопытство?

МИЛЕДИ. Соврала ему. Сказала, что он вел себя самым обычным образом. Не хотела показаться невнимательной. А вообще-то надо было больше за ним присматривать. Вот хотя бы вчера ночью. Просыпаюсь…

Слышатся шаги. В коридоре появляется Айрин.

Это Мэдж?

НОРМАН. Нет. Айрин.

Айрин уходит.

НОРМАН. Вы рассказывали, что проснулись вчера ночью.

МИЛЕДИ. А он сидит и смотрит на меня. Совершенно голый. Холод был дикий, он весь дрожал. И он сказал мне: «Спасибо, что ты приглядываешь за мной. Но слишком не беспокойся. Просто продолжай приглядывать. Я чувствую, что у меня будет какой-то нервный срыв».

НОРМАН. Симптомы им подавай. Хорошо, что вы не рассказали про это врачу, — они бы просто заперли его навсегда.

МИЛЕДИ. А нынче утром мне еще квартирная хозяйка рассказала кое-что. После завтрака, пока я спала, он слушал последние известия и, как она уверяет, — плакал. Потом он тут же за обеденным столом принялся что-то писать, во всяком случае, пробовал, но только комкал лист за листом. Когда я спустилась вниз, я достала их из мусорной корзины и разгладила, чтобы прочесть, что он написал. На листе стояло: «Моя жизнь». «Моя жизнь». И больше ничего.

НОРМАН.

Он говорил мне, что его автобиография будет ему единственным памятником. «И много вы уже написали?» — спросил я. «Ни одного слова», — ответил он. А вчера после «Отелло» он спросил меня: «Что мы завтра играем, Нор- ман?» Я ответил ему, что «Лира», и он сказал: «Значит, я проснусь с предощущением бури в моей душе».

МИЛЕДИ. Мне надо было уговорить его отдохнуть. Доктор сказал, что он больше не мог тянуть лямку.

НОРМАН. С каждым бы случилось на его месте. Вам бы следовало сказать доктору про все наши тревоги.

МИЛЕДИ. К чему? Нетеатральные люди никогда этого не поймут.

НОРМАН. Что верно, то верно. Особенно врачи. Эти никогда ничего не понимают. Я кусаю себе локти, что потащил его в больницу.

МИЛЕДИ. Это было правильно.

НОРМАН. Будем надеяться. Ох, эти доктора! Представляю себе, как бы я стал объяснять кому-нибудь из них, что пережил сэр Джон. «Понимаете, доктор, ему все время приходится искать актеров для своей шекспировской труппы, а ведь сейчас все здоровые и полноценные мужчины ходят в военной форме и любой театр разбомбят прежде, чем вы успеете его снять. Не говоря уже о тех неприятностях, какие доставил ему на этой неделе мистер Дэвенпорт — Скотт». Доктора… Они сделают вам укол еще до того, как вы успеете произнести: «Как это вам понравится». Уколы — вот все, что они умеют. Доведись такому доктору пережить хоть половину волнений сэра Джона, он не то что лямку тянуть — он шагу ступить не мог бы.

МИЛЕДИ. А что там нового с Дэвенпортом?

НОРМАН. Простите, но я предпочел бы не обсуждать мистера Дэвенпорта с дамой. Я все расскажу Мэдж, когда она придет. Достаточно сказать, что сегодня он не появится на сцене. Я, конечно, сказал об этом сэру Джону. Я сказал: «Очень прошу вас, пусть ваш коммерческий директор не выходит в роли шута в 'Лире'». Сейчас он погиб для нас в обоих качествах, на то и «блиц — криг», да простится мне эта шутка.

МИЛЕДИ (после паузы). Мэдж права. У нас нет другого выхода. Надо отменять спектакль.

НОРМАН. Но это будет ужасно, миледи.

МИЛЕДИ. Он болен. Болезнь не преступление, не предательство, не оскорбление, не дезертирство. Он сам не свой. Он не в силах работать. Что, из-за этого перестанет вертеться земля? Фашисты захватят Англию? Лиром больше, Лиром меньше — какая беда?

НОРМАН. Сэр Джон всегда думал иначе.

МИЛЕДИ. Кого всерьез интересует, будет он играть или нет?

НОРМАН. Это потребность самоутверждения.

МИЛЕДИ (после паузы). Никогда не думала, что все так кончится. Я всегда считала, что он несокрушим. Все годы, что мы были вместе. Почти целую жизнь.

НОРМАН. И дольше того — всю мою с ним жизнь. Это будет первый отмененный спектакль. Я хочу пойти в больницу…

МИЛЕДИ. Не надо, Норман…

НОРМАН. Я хочу побыть с ним, посидеть, попробовать его успокоить. Я умею вызвать его улыбку. Может, когда он меня увидит…