Кот

Сименон Жорж

— Это было самое умное, самое любящее существо на свете. Этот человек ревновал. Попугай его не любил. Тогда в припадке — иначе это и не назовешь! — в самом настоящем припадке слепой ярости он вырвал у попугая перья из хвоста и, глумясь, воткнул их в вазу.

Г-жа Мартен качала головой в знак неодобрения и украдкой косилась на Буэна.

— А на вид спокойный, — пробормотала она, словно задабривая его.

— Только на вид. Не хотелось бы мне, чтобы вы видели его, когда он в ярости. Не обрушь он свое бешенство на Коко, можно не сомневаться, что его жертвой оказалась бы я.

— Вы не боитесь?

— В мои-то годы?

В душе Маргарита

ликовала; Буэн подозревал, что она давно уже готовила эту сцену. Уходить он не хотел. Это было бы дезертирством.

— Пойдемте в кухню. Поболтаем, а я заварю чай. Г-жа Мартен отнюдь не стремилась остаться наедине с человеком, которого ей так расписали; она поспешно последовала за Маргаритой. Издали Буэн слышал их негромкую болтовню и гадал, что еще способна изобрести эта старуха. Отныне, что бы ни случилось с его женой, весь квартал обвинит его. Она же такая утонченная, мягкая, изысканная! Всю жизнь прожила в доме, где родилась, первого ее мужа так все уважали! И где она отыскала это чудовище? Вот уж вправду выскочка! И впрямь, откуда он взялся? Кто водит с ним знакомство? Что у него в прошлом?

Женщины вернулись, Маргарита — с серебряным подносом, которым никогда не пользовалась.

— Сахару два кусочка?

— Да, пожалуйста!

— Возьмите пирожное! Миндальное. Очень вкусно!

— Ваш отец тоже, кажется, был кондитер? Я слыхала…

— Вы правы. Кондитерская фабрика Дуаза! Это целая история… Еще одна история с грустным концом, и причины почти те же самые. Отец из жалости взял к себе в контору некоего Сальнава, не очень-то ценное приобретение. Жена у него болела, сын не желал учиться, сам он жаловался на здоровье… Словом, старая песня. Отец доверил ему ответственную должность, потом, когда сын вырос, пристроил и сына. Хотите верьте, хотите нет, но спустя пятнадцать лет отца выставили за дверь его собственного предприятия. И та половина тупика, которую скоро разрушат, тоже перешла в руки Сальнавов. Они продали дома на снос. А вместо них построят дом бог знает во сколько этажей, и солнца мы больше не увидим. Счастье еще, если они — а так поговаривают — не устроят здесь гараж с бензоколонками прямо у меня под окнами! Мне делали всякие предложения, но я отказалась. Уступи я — и сквер имени моего отца исчезнет… Возьмите еще пирожное!

Маргарита лихорадочно говорила, а г-жа Мартен украдкой косилась то на Эмиля Буэна, то на попугая. Она безошибочно чуяла, что в атмосфере дома есть нечто ненормальное, и время от времени бросала и на Маргариту один из тех взглядов, какими умеют одарить друг друга женщины.

Наверно, она гадала: кто же из двоих на самом деле спятил, муж или жена? Быть может, оба?

Глава 6

Он держался четыре дня, четыре кошмарных дня, хотя чувствовал, что они своего добьются. Это же заговор, чтобы довести его до нервного расстройства. Никогда в жизни Маргарита не впустила бы к себе в дом столь вульгарную особу, как эта г-жа Мартен. Буэну она казалась настоящей ведьмой: черные глаза, чересчур накрашенные губы, слой румян на щеках, темное платье, под которым, похоже, вырисовывается корсет.

Пришла она ровно в четыре, как в первый раз. Сперва Буэн услышал в тупике шаги. Потом ее силуэт мелькнул в первом окошке, на миг пропал и появился во втором. Через секунду раздался звонок. Буэн не шелохнулся. Он не намерен уступать ей: ведь ясно же, уступи он хоть дюйм — и постепенно утратит все жизненное пространство. Замысел

поистине дьявольский: достаточно взглянуть на Маргариту, чтобы убедиться, как она собой довольна.

— Как мило, что вы пришли! — распахнула она дверь.

— Я просто счастлива поболтать с вами! Не каждый день встречаешь женщину ваших достоинств… Безумная жара сегодня! А у вас прохладно. У меня в квартире можно задохнуться, к тому же мне приходится с утра до ночи слушать соседское радио. Ах, будь у них хоть капля вкуса!.. Нет, слушают только дурацкие песенки.

— Входите, дорогая. Чай уже готов.

Взгляд искоса на Буэна, который в рубашке сидит в своем кресле. Уходить он не собирается. Он имеет право сидеть здесь, одетый, как ему хочется. Гостья пришла не к нему. И вообще его не замечают. Верней, относятся примерно так же, как к домашнему животному, как к чучелу попугая в клетке.

— Вы хорошо спали?

— Знаете, в моем возрасте уже не очень-то спится. Только ляжешь, и тут же наваливаются всякие заботы.

Врет! Редкий случай, чтобы она проснулась раньше утра.

Быстрый взгляд ведьмы на Эмиля:

— Надеюсь, новых неприятностей нет?

— Все то же… Я привыкла. Не будь у меня такие крепкие нервы, я давно уже была бы на кладбище или в сумасшедшем доме.

Как он их обеих ненавидит! Да, теперь он наконец признался себе, что ненавидит жену. Она прибегла к посторонней помощи. Теперь борьба идет не на равных. А вдруг она отыщет в квартале других Мартен, и его окружит целая толпа мегер?

Он слишком много пьет. И уже не для того, чтобы поторопить момент приятной сонливости. Теперь ему каждый час требуется один-другой стакан вина — для храбрости. Жена шпионит за ним. Он ничего не добился, пряча бутылки в буфете, ключ от которого держит в кармане: Маргарита видела, сколько их он принес утром, и причина его все учащающихся отлучек в кухню для нее не загадка.

Кто знает, не рассказывает ли она о его пьянстве каждому встречному-поперечному? Г-жа Мартен может послужить ей как свидетельница. А вдруг Маргарита задумала засадить мужа в лечебницу, чтобы не ждать его смерти, ускорить которую не решается? Эмилю страшно. Даже когда они не говорят о нем, он присутствует где-то на заднем плане их беседы, сопровождаемой вздохами и красноречивыми взглядами.

— Да, бедная моя, несмотря на все ваши достоинства, нельзя сказать, что жизнь вас балует.

— Я не жалуюсь. Если бог так судил…

— Ваше счастье еще, что вы веруете. Я всегда говорила, что если у человека есть вера…

— Мне жаль людей, которые ни во что не верят. Взоры их обратились к Буэну.

— Не сводят ли они себя до уровня животных?

— Нет, вы не правы! Животные не отвечают за свои поступки.

Чай. Серебряный поднос. Птифуры. Один раз Буэн, притащив из кухни бутылку красного и стакан, стал пить при них. И зря. Не надо было этого делать. Инстинкт подсказывал ему, что ни к чему хорошему это не приведет.

У него появилась привычка по несколько раз в день выходить и выпивать в небольшом баре-ресторане, напротив тюрьмы, — там готовили для состоятельных заключенных. Часто можно было услышать, как хозяин отдает распоряжения вроде: “Две свиных отбивных для Кривого. Побольше картошки и салата…” Или: “Петуха в вине для Нотариуса…” Почти у всех заключенных были клички. И никого не удивляло, что они живут за решеткой в камерах.

— Фиг-Вам все еще в больнице?

— Нет, вчера вышел. Врач определил, что он такой же больной, как я.