Ковбой
Шрифт:
– У Якова Перельмана, – развивал он тему без зазрения совести, справедливо полагая, что в Петербурге уйма Перельманов, так что один вымышленный погоды не сделает. – Не доводилось слышать? Крупная ювелирная фирма, да.
– Неужели вам удалось подняться до приказчика в таком серьезном бизнесе, дорогой Михаил? – поднял брови Голдман. – Судя по вашему виду, вы вполне благополучны и не ночным сторожем в России трудились…
Бестужев долго не задумывался над очередным вымыслом. Объявлять себя ценным сотрудником ювелирного дела не следовало – они могут в этом разбираться,
– Нет, там все было несколько иначе, – сказал Бестужев. – Вы занимались когда-нибудь ювелирным делом? Нет… Ну все равно, наверняка слыхивали о нем то и это… Есть там своя специфика, господа мои. Очень уж ценный товар, требует особой заботы. Вы совершенно правы, числился-то я приказчиком, но занимался совсем другой работой, для которой, по-моему, и названия не придумано. Я налаживал там охрану, руководил сторожами, теми людьми, что сопровождали особо ценные партии товара, одним словом, присматривал, чтобы там было все безопасно, чтобы ничего не грозило драгоценностям, чтобы у служащих не возникло разных глупых мыслей, а то вы ведь знаете, как оно иногда бывает…
Мейер хохотнул:
– То есть вы, образно выражаясь, были у Перельмана этаким начальником жандармерии?
– Очень удачно подмечено! – воскликнул Бестужев, искренне смеясь. – Да, если считать Перельмана государем императором, то я был чем-то вроде главы тайной полиции…
– И отчего же ушли?
– Старик умер, – сказал Бестужев с налетом грусти. – С наследниками как-то не сложилось…
Они вошли в небольшое тихое заведение, устроились в углу, Голдман что-то коротко бросил официанту на английском, и тот принес три стакана, в которых виднелась жидкость, крайне напоминающая разбавленное шипучей содовой виски. Именно этим она и оказалась на вкус. Бестужев, как и его собеседники, на американский манер посасывал напиток – что давалось с трудом и вызывало форменное отвращение, но приходилось терпеть, дабы соответствовать здешним политесам.
– Значит, вы были чем-то вроде начальника частной полиции в солидной ювелирной фирме… – задумчиво сказал Голдман. – И долго?
– Пять лет, – сказал Бестужев. – Старик Перельман был, между нами, очень прижимист, но мне платил хорошо, понимал, что есть вещи, на которых экономить не след. Тем более что получалось у меня неплохо, набрался сноровки. Военная служба многому научит человека сметливого…
– Да, я вижу, – сказал Голдман не без одобрения. – Как у вас ловко получилось с этим прохвостом… Так быстро и умело вы его одолели, я и глазом моргнуть не успел, да и Мейер тоже…
– То ли еще бывало, – скромно сказал Бестужев.
– Значит, вы человек, понаторевший в этих самых делах…
И они с Мейером обменялись откровенным, выразительным взглядом, оставшимся непонятным для Бестужева. Голдман продолжал:
– А потом, значит, вы не сработались с наследниками и решили попытать счастья в Америке?
– Угадали, – сказал Бестужев. – Я, правда, не знаю
– И тем не менее не производите впечатления робкого, потерявшегося в незнакомой стране человека, – промолвил Голдман не без одобрения. – Посмотрите, Мейер, какой бравый и уверенный в себе еврейский юноша, душа радуется… Я так полагаю, вам и Эллис-Айленд удалось пройти без затруднений?
«Неужели влип? – подумал Бестужев. Вопрос совершенно непонятен, судя по его небрежной обыденности, он касается чего-то привычного, всем давно известного, но знать бы только, чего… – Ладно, будем идти напролом».
– А что такое Эллис-Айленд? – спросил Бестужев.
Голдман поднял бровь:
– Как это, вы не знаете? Все иммигранты проходят досмотр и опрос на острове Эллис-Айленд…
– Ах, вот оно что… – пожал плечами Бестужев с самым безмятежным видом. – Но я не объявлял себя иммигрантом, дорогой Голдман. Я просто-напросто приплыл сюда, как путешественник, хотел поначалу присмотреться, что здесь и как, а уж потом решать, обосноваться ли тут или поискать счастья где-нибудь в другом месте. Здешние законы такое нисколечко не запрещают, насколько я выяснил.
Судя по их лицам, они преспокойно проглотили такое объяснение.
– Ах, вот как… – кивнул Голдман. – Завидую вам, нынешней молодежи, как вам все просто… А я вот приехал сюда с узелочком и парой монет в кармане. Тогда еще не было учреждения на Эллис-Айленд, был приют на острове Вард. Там работала на филантропических началах сама Эмма Лазарус… судя по вашему лицу, вы о ней и не слыхивали? Ах, эта молодежь! Эмма Лазарус, надобно вам знать, как раз и придумала те слова, что сейчас отчеканены у подножия статуи Свободы: «Дайте мне ваших обездоленных…» Даже чуточку грустно, Мейер, до чего молодежь не помнит славного прошлого…
– Молодежь, – кратко поддержал Мейер.
Как Бестужев уже определил, Мейер был молчуном.
– Значит, прибыли как путешественник… – продолжал Голдман. – Надеюсь, не в первом классе? А то вы, молодежь, любите ненужный шик…
– Ну что вы, – сказал Бестужев. – Во втором.
Голдман вздохнул:
– Все равно пустой шик… Мы в свое время за радость считали и третий… Вот и Мейер плыл в третьем, со всякими ужасными итальянцами и вообще непонятно кем, и я… Я делаю вывод, что безденежье вас пока что не мучает?
– Пожалуй, – сказал Бестужев. – У меня есть кое-какие накопления… состоянием их, разумеется, не назвать, но продержаться на первых порах помогут.
– Ненадолго помогут, если будете шиковать, – наставительно сказал Голдман. – Ну вот с какого перепугу вы так вырядились? Посмотреть со стороны – вылитый спортсмен-бездельник, увлеченный спортом… Вы что, занимаетесь спортом?
– Да нет…
– Зачем же выбросили кучу денег на такой наряд? Куртка у вас определенно от Мюнцеля, а это самый дорогой магазин в Гарлеме. То же самое, столь же добротное, но гораздо дешевле можно было купить у Ратцеля, это не так уж далеко отсюда.