Ковбой
Шрифт:
Сохраняя с виду полнейшее равнодушие к окружающему, поглощенный якобы лишь своей папиросой, Бестужев краем глаза тем не менее следил за той лавочкой. Весь обратился в слух, но обрел немногое: каждое слово долетало отчетливо, однако разговор велся на английском, к сожалению…
И тем не менее кое-что не понравилось ему сразу. Можно не понимать чужого языка, но мимика и интонации говорят сами за себя – по крайней мере у европейских народов они, в принципе, едины… Так вот, у него создалось стойкое впечатление, что дело нечисто. Тип в котелке определенно наседал, он,
Так-так-так… Положение осложняется. Молодчик вынул руку из кармана, тускло блеснул надетый на пальцы массивный кастет, каковым он и принялся поигрывать под носом у сидящих, продолжая неторопливо, с пакостной ухмылочкой, произносить некие угрозы. Мельком покосился на Бестужева, но не похоже, чтобы стеснялся своего поведения перед посторонним…
Бестужев поднялся, бросил докуренную папиросу в мусорную урну и направился к той скамейке. Молодчик покосился на него сердито, без страха, а те двое – определенно с надеждой. Коснувшись козырька кепи, Бестужев спросил по-немецки:
– Не нуждаетесь ли вы в помощи, рабойсай? [2] Мне кажется, этот человек вам навязывает свою компанию…
Молодчик ничуть не смутился. Грозно приподняв руку с кастетом до подбородка, пробурчал что-то в адрес Бестужева – вероятнее всего, предложение убираться отсюда подобру-поздорову, пока зубы целы. Скольких нахалов сгубило самомнение и скольких еще погубит.
Глядя ему в глаза с веселым вызовом, Бестужев сказал по-русски:
– Ни словечка не понимаю, что ты там лопочешь, обезьяна…
2
Господа (идиш).
– Позовите полицейского, молодой человек! – вскрикнул один из сидящих.
– Это совершенно ни к чему, – вежливо сказал Бестужев.
Рука с кастетом взметнулась вовсе уж угрожающе – но еще быстрее трость Бестужева описала дугу и нешуточно приложилась к левому уху громилы.
Человеческое ухо – орган весьма чувствительный, сильный удар по нему, пусть и нисколечко не опасный для здоровья, вызывает тем не менее сильнейшую боль и краткое ошеломление. Не стал исключением и громила в котелке, на краткий миг он, можно сказать, выпал из окружающей реальности – и Бестужев, не мешкая, развивая и закрепляя успех, выкрутил ему руку, вырвал кастет, ударом ноги отправил в недолгий полет к противоположной стороне аллеи, где субъект и растянулся на земле рядом с пустой лавочкой.
Довольно быстро опамятовавшись, он вскочил на ноги, вне себя от злости – и оторопело замер. Бестужев стоял, все так же вежливо улыбаясь, поигрывая трофейным револьвером. Сделал выразительное движение: милый друг, а не убраться бы тебе отсюда к чертовой матери?
Тип понял его совершенно правильно: попятился, подобрал котелок, не отряхивая его, нахлобучил на голову и бочком-бочком начал отодвигаться, зло глядя на Бестужева и
Спрятав револьвер, Бестужев обернулся к сидящим – они все еще выглядели ошарашенными – и сказал весело:
– Ну вот, и без полиции обошлось, господа мои… Этот негодяй пытался вас ограбить?
– Хуже… – пробурчал тот, что сидел справа, выглядевший постарше спутника. – Не знаю, как вас и благодарить. Вы случайно не еврей, молодой человек? Вы употребили слова…
– Ну разумеется, – сказал Бестужев, улыбаясь, можно сказать, прямо-таки лучезарно. Позвольте представиться: Михаил Кац. Только что приплыл из России.
И подумал про себя: в России столько людей по фамилии Кац, что добавление к ним еще одного, пусть и самозванца, пройдет совершенно незамеченным и никаких подозрений не вызовет.
Нельзя сказать, что эти двое готовы были кинуться ему на шею и задушить в объятиях, – но живой интерес на их лицах все же наличествовал.
– Что до меня, то я уже двадцать один год, как из Одессы, – сказал тот, что был постарше. – А Мейер – чуточку поменьше, пятнадцать, – он кивнул на приподнявшего шляпу спутника. – Сэмюэль Голдман.
Бестужев самым непосредственным образом воскликнул:
– Вы не родственник ли Боруху Голдману, у которого писчебумажный магазин в Киеве, на Крещатике?
– Да нет, что-то не припомню такого… А вы откуда?
Из предосторожности следовало выбрать себе фальшивой родиной какое-нибудь местечко подальше от Одессы. Благо подобное имелось в реальности, и Бестужев там пребывал какое-то время по пути в Левенбург.
– Из Загладья, – сказал он, не моргнув глазом.
– В жизни не слышал… Где это?
– Уездный городишко на галицийской границе, – сказал Бестужев. – Редкостная дыра, господа мои. Но я ее давно покинул, странствовал немало, пока не осел в Петербурге…
Голдман чуточку насторожился:
– В Петербурге? Вы, молодой человек, надеюсь, не выкрест?
– Ну что вы, – сказал Бестужев. – Должны же быть какие-то границы…
– Вот именно. Мы с Мейером, как видите, не такие уж и рьяные приверженцы старины… но должно же у еврея оставаться нечто нерушимое, синагога и всякое такое… – он неопределенно повертел пальцами. – Нельзя полностью рвать с еврейством.
– О да, разумеется, – сказал Бестужев. – Господа, а нет ли поблизости местечка, где мы могли бы выпить по рюмочке? Столь неожиданная встреча, и где, в Америке…
– Пожалуй, – сказал Голдман. – Пожалуй. Как считаете, Мейер?
Мейер был не против, и они двинулись по аллее. Не теряя времени, Бестужев принялся излагать свою импровизацию, для пущего удобства вплетая в нее обрывочки настоящей биографии: как он пустился искать счастья из своей неописуемой дыры, как в губернском городе нежданно-негаданно угодил под воинскую повинность и не сумел отвертеться, как служил в стоявшем под Петербургом драгунском полку и, получив отпускное свидетельство, ухитрился зацепиться в Петербурге.