Ковчег огня
Шрифт:
Полковник направил луч фонаря в лицо тощему аспиранту:
— Почему я тебе больше не верю?
— Вы шутите, да? — неуклюже попытался разыграть изумление аспирант. — С какой стати мне лгать? Мне нужны деньги, чтобы расплатиться с кредитом…
— Я могу придумать множество причин, почему ты вздумал мне лгать. — Макфарлейн продолжал светить ему в лицо, словно стремясь проделать дыру во лбу.
— Послушайте, я был абсолютно уверен в том, что Ковчег… я хочу сказать, золотой сундук был погребен вместе с Галеном.
— Что ты сказал? — Луч фонарика проник еще
— Я сказал «arca». [36] Сундук. «Он принес сундук и сверкающее злато в град, где родился». Помните третье четверостишие?
Правда раскрылась. Макфарлейн пристально смотрел на аспиранта, выплескивая на него волны бесконечного презрения.
Почувствовав, что ветер внезапно переменился, выпускник Гарварда нервно оглянулся на «Рейндж-Ровер», пытаясь вспомнить, остался ли ключ в замке зажигания.
36
Английское слово «ark» (ковчег) созвучно латинскому слову «arca» (сундук).
— От пули не убежишь, — насмешливо промолвил Бойд Бракстон, выбираясь из могилы.
Судья и присяжные в одном лице, Макфарлейн обвинительно поднял палец:
— «И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего». [37]
Поразительно, но аспирант отреагировал весьма воинственно:
— Да вы психопат, мать вашу, вот кто вы такой!
— Очень нелюбезные слова по отношению к человеку, который держит в своих руках твою судьбу.
37
Второе послание к фессалоникийцам, 2:8.
Аспирант взглянул на автоматический пистолет «дезерт игл» израильского производства, зажатый в правой руке сержанта-комендора, и воинственность сменилась страхом. Жалким, сопливым страхом.
— Вы совершенно правы, босс. Это я сгоряча. Приношу свои извинения. И чтобы доказать, что я по-прежнему в команде, кажется, я знаю, где спрятан Ковчег. — Он кивнул на маленькую церковь, пристроившуюся в противоположном конце кладбища. — Когда вы, ребята, осматривали церковь, я заметил очень большую мраморную плиту с изображением мученической смерти Святого Лаврентия. Полагаю, если оторвать ее от стены, мы найдем за ней спрятанный Ковчег.
— Моли Бога, чтобы это оказалось так.
Глава 46
— Еще в Вашингтоне, — уточнила Эди, опасаясь, что Кэдмон решит, будто она солгала ему недавно.
— Определенно, это объясняет стеснительный румянец, не сходящий с твоего лица.
— На самом деле ты понял все не так. Я нисколько не стесняюсь того, что солгала, мне жутко стыдно.
— Ты солгала мне об убийстве Паджа?
— Что?! — Эди яростно тряхнула головой, отчетливо представив образ распростертого безжизненного тела доктора Паджхэма. — Нет, конечно же, нет. Я солгала о своем… э… прошлом.
Закинув
— Помнишь, я рассказала, что мои родители утонули, катаясь в лодке у побережья Флориды? Так вот, это была… чистая ложь, от начала до конца. Про отца ничего не могу сказать, но моя мать никогда даже ногой не ступала на то, что плавает по воде.
Схватив мандарин из вазочки на столе, Эди трясущимися руками принялась его очищать, хотя бы для того, чтобы дать своим внезапно покрывшимся потом пальцам какое-то занятие. Господи, как же мерзко она себя чувствовала!
Невероятно, она только что рассказала Кэдмону Эйсквиту о своем детстве больше, чем когда-либо говорила другому человеку.
— Ты сказала неправду, чтобы вызвать у меня сочувствие?
— Нет! Что ты!
Понимая, почему она солгала, но не до конца уверенная в том, почему ей вдруг захотелось сказать правду, Эди отложила мандарин и встала из-за стола.
Быть может, ей просто до смерти надоело ложиться в постель с мужчинами, погрязнув в обмане.
Медленно, стараясь собраться с мыслями, она прошлась туда и обратно перед раздвинутыми матрацами, краем глаза наблюдая, как Кэдмон допивает портвейн до последней капли. Затем остановилась и обернулась к нему:
— Если бы мои родные до сих пор были живы, среди них нет никого, с кем я бы с радостью тебя познакомила. Просто я… просто я хотела нормальную, любящую, добрую семью. Что в этом такого плохого?
— Все мы хотим того же, — покачал головой Кэдмон.
— Да, правда, разве не так? Но в тех картах, что мне сдали, этого не было.
Поймав себя на том, как неестественно прозвучала эта фраза, Эди решила держаться голых фактов. Никаких эмоций. Никакой театральности.
— Итак, слушай. Неотредактированная история моей жизни звучит так: моя мать Мелисса имела страсть к героину, плохим мужчинам и государственной лотерее. И чтобы ты не подумал, что она была ужасным человеком, во всем этом виновата не она одна. Мать выросла в доме, где царствовал подавляющий религиозный фундаментализм. К несчастью, она влюбилась в мальчишку-еврея, своего одноклассника. Дед не одобрил этот выбор и выставил ее из дома. Ей тогда было шестнадцать лет.
— Я так понимаю, этот злополучный возлюбленный и есть твой отец?
— Ха! — презрительно фыркнула Эди. — Как я бы этого хотела!
Хотела, потому что, если бы ее отцом был Джейкоб Штейнер, возможно, ее жизнь сложилась бы иначе.
— По словам матери, произошла авария. Сильный порыв ветра бросил машину на дерево. Джейкоб погиб на месте, мать осталась в живых.
— Это тогда она пристрастилась к наркотикам?
— Горе ее едва не убило, — кивнула Эди. — По крайней мере, такое оправдание приводила она, объясняя, почему сломалась. О, время от времени мать приводила себя в порядок. И получалось у нее неплохо. Вот только вскоре от нее снова начинало нести перегаром и блевотиной.