Ковчег
Шрифт:
— Я исполнил все, что Ты повелел, — говорит, запинаясь, Ной. Он пытается унять поднимающуюся в нем волну негодования. — Все, что Ты хотел. А теперь Ты мне угрожаешь? Не очень-то справедливо.
— Как смеешь ты говорить мне о справедливости?! — ревет Господь Бог Яхве голосом, влажным от слюны и крови. — Справедлива ли тварь, живущая в джунглях? Справедливы ли люди, утверждающие, что властвуют над всеми животными, обитающими в лесах, воздухе и море? Когда ты говоришь о справедливости, ты молишь об особом отношении к тебе, но ты его не заслуживаешь.
С этими словами львица кидается на горло Ною.
Ной кричит и размахивает
Глава седьмая
ХАМ
…Вода же усиливалась и весьма умножалась на земле, и ковчег плавал по поверхности вод.
Занятие отвратительное, но оно заставляет меня сконцентрироваться и помогает успокоиться. Мне никогда не нравилось постоянно жить среди людей, особенно сейчас, здесь, среди этих. Словно я никогда не уезжал из дома. Я знаю, они моя семья, но от этого не легче, а только хуже. Кощунство так думать? Грязные тела, множество глаз с одним и тем же немым вопросом: «Мы из-за тебя погибнем?» Естественно, вслух они задают его иначе: «Ну как, Хам, она держится?» или «Течи есть?» или, мой любимый, «Она выдержит?», хотя на самом деле в мыслях у каждого: «Мы выживем? Или нам придется погибнуть, потому что ты, Хам, плохо сбил балки или неправильно подогнал брусья на носу?»
Поэтому я спускаюсь вниз и осматриваю корабль. Он набит обезумевшими тварями, которые могут меня разорвать или переломить мне хребет. На осмотр уходит немало времени, я пробираюсь мимо клетей с обезьянами, которые кидают в меня дерьмом, не обращаю внимания на фыркающих и топочущих газелей, которые опускают рога, целясь мне пониже спины. Да уж, работка — не позавидуешь! Я спускаюсь вниз, щурясь от мерцающего света лампады в руках, чтобы найти протечку между стыками, или лужу там, где ее быть не должно, или трещину, которая появилась, оттого что гиппопотамы слишком сильно двинули задницами по переборке. Если я не успею заделать щель деревом или замазать ее липкой смолой, нас ожидает быстрая смерть. Пока я работаю, меня обдает вонючим дыханием какая-то из многих омерзительных тварей, толкущихся за моей спиной. Приятно, сил нет. Время от времени я прохожу мимо каюты с больным отцом, стонущим Яфетом и остальными домочадцами, готовыми осыпать меня вопросами. Я иду мимо них и карабкаюсь наверх, выбираюсь на свежий воздух под дождь и ветер. Постояв там хотя бы немного, я начинаю верить, что, может быть, все будет хорошо.
Мы в плавании целый месяц. Несколько дней назад ливень унялся, и сейчас накрапывает мелкий дождь. Вокруг нас вода, много воды, и она находится в постоянном движении, однако буря, бушевавшая, как раненый зверь, уже в прошлом, поэтому можно спокойно бродить по палубе, не опасаясь падения, если, конечно, удастся не поскользнуться на птичьем помете. Никогда в жизни не видел столько птиц. Я думал, их сотни, пока не решил в качестве эксперимента посчитать тех, что сидели на поперечном ограждении в пятьдесят локтей длиной. Я обнаружил, что на нем уместилось больше двух сотен чаек, крачек, мухоловок, зимородков, перевозчиков, уток, зябликов — названий остальных я просто не знаю. Теперь помножьте эти две сотни на длину палубы — триста локтей, и вы получите представление о том, что за птичник мы везем.
Я вытягиваю вперед палец, и на него садится крошечная птичка, размером не больше кузнечика, ее перья отливают зеленой медью. У птички нелепый длинный клюв.
— И что же ты ешь? — спрашиваю я.
Она ерзает у меня на пальце и молчит.
Стайка птиц взмывает в воздух и снова садится — на палубу выбралась Илия. Она подтаскивает к борту ведро
Интересно, чей это был навоз? Верблюда? Муравьеда? Антилопы-гну?
Мою жену напугать сложно, нет такого животного, к которому она боялась бы подойти. После того как началась эта кутерьма, я обнаружил в ней такие черты характера, о которых раньше даже не подозревал. И они мне нравятся.
— Попалась!
— Только не надо меня целовать, — улыбается она, — от меня несет навозом.
— От меня тоже, любимая, — отвечаю я. — От меня пахнет даже хуже.
Так продолжается некоторое время. Наконец я выпрямляюсь и говорю:
— Ты хорошенькая.
Она словно статуя, вырезанная из мрамора и отполированная нежными руками. Однако на ее лице лежит тень усталости. Илия никогда не показывает, что у нее на душе, ее можно согнуть, но не сломать. За последние несколько недель она осунулась, сделалась тоньше, ее скулы заострились, а серебристые глаза стали еще больше, и меня начинает беспокоить ее самочувствие. Нам всем пришлось многое пережить.
— Посмотри на птиц, — говорит она.
— Смотрю, и что?
В ее глазах мелькает растерянность. Такое обычно происходит, когда она начинает о чем-нибудь думать.
— Их надо как-то рассортировать.
— Рассортировать? — повторяю я вслед за ней. Я осматриваю птиц — их страшно много. — Хочешь сказать, их надо рассадить в ряд?
— Не в этом смысле, — устало улыбается она. — Их надо рассортировать по типам: болотных и лесных, питающихся насекомыми и зерном, хищников и падальщиков. Ну и так далее.
Что она несет? Я люблю свою жену больше всех на свете, но иногда она говорит такое, от чего у меня глаза лезут на лоб. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом: откуда она взялась? Что за инструмент огранил ее ум? У меня на родине женщинам просто не могут… не могли приходить в голову такие мысли. Их уделом было кормить детей, готовить похлебку, шить одеяла — и ничего больше. Да и мужчины занимались охотой и возделыванием земли и ни о чем другом не помышляли.
Наверное, все, о чем я подумал, отразилось на моем лице, потому что жена подхватывает ведро и говорит:
— Надо идти работать. Еще чистить и чистить.
— Займешься этим позже.
— Позже работы будет больше, — морщит она нос.
— А что другие делают? — спрашиваю я скорее для поддержания разговора, а не оттого, что мне интересно.
— Да как обычно, — она закатывает глаза. — Хам, я понимаю, что приехала издалека, но меня потрясает, как они могут с удовольствием сидеть неделями в маленькой комнатенке. Хотя бы Бера и Мирн?
— Не знаю, любимая, ведь потому я от них и ушел. Они такие: если надо, будут сидеть, пока не наступит конец света.
— Прошло всего несколько недель, — говорит она, ее серые глаза кажутся особенно усталыми, — но я думаю, все это кончится не скоро. Надеюсь, я не сойду с ума.
— Может, привыкнешь.
— Именно это я и имела в виду, когда говорила про сумасшествие, — вяло улыбается она.
Нас свел случай. Она хотела попасть домой, на север, после того как ее отец погиб в крушении. По ошибке она забрела на верфь. Я был единственным, кто пытался понять, что она хочет сказать, страшно коверкая слова акцентом. Когда же я наконец понял, было уже поздно. Я был захвачен врасплох, меня пленили ее скулы, то, как они двигались, когда она задавала вопросы, то, как она чесала лодыжку. Эти лодыжки были словно выточены гениальным скульптором. Я улыбался как идиот и все спрашивал: «Чем могу помочь?» Больше ничего не мог из себя выдавить. Если честно, я приложил все усилия, чтобы она не нашла ни одного корабля, держащего путь на север, одновременно пытаясь показать, какой я очаровательный, учтивый и обходительный.