Ковчег
Шрифт:
Когда вода доходит Ною до подбородка, он напрягает шею и откидывает голову назад. Когда вода касается губ, Ной их крепко сжимает. Когда вода доходит до ноздрей, Ной начинает кашлять, фыркать и месить жижу руками и ногами, которые неожиданно снова стали его слушаться. Он изо всей силы бьет по воде. Он кричит неожиданно охрипшим голосом:
— Изыдите! Изыдите, говорю я вам! Вы мертвы, не смейте меня больше мучить.
Ной резко раскрывает глаза и видит, что над ним маячит пара нахмуренных, как у рассерженных ангелов, лиц. Он их не узнаёт. Они смотрят на него прищуриваясь, словно на насекомое.
—
— Не знаю, — отвечает второе, принадлежащее более старому существу. — Не думаю.
Глаза Ноя наполняет ужас, он закрывает их и крепко, как кулаки, сжимает веки. Он может спрятаться от лиц живых, но лики мертвых остаются не менее живыми и яркими.
Глава девятая
БЕРА
…На пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись горы.
— Ни с места, — говорит мне Мирн.
Это что, шутка? Не знаю. Мирн остается для меня загадкой и, думаю, останется навсегда. В физическом плане она женщина (едва на нее тянет), но умом еще ребенок. Не надо забывать, кто у нее ходит в мужьях.
— Ни с места, — повторяет она.
Мы все измотаны. Мы на лодке уже не первую неделю, а нашему путешествию конца-краю не видать. Словно сидишь дома в холодный сезон дождей, впрочем, не совсем. Судно постоянно раскачивает, беспрестанно раздаются удары — козы пытаются вырваться из клетей. (Я вообще-то, полагала, что даже такое глупое животное, как коза, поймет, что бессмысленно пытаться пробить головой стену. Похоже, я ошибалась.) В каюте тесно, особенно по ночам. Она даже меньше той комнатушки, в которой мы раньше все ютились, а уж ее-то точно нельзя назвать просторной. Уединение наряду с тишиной и свежими фруктами — роскошь, от которой нам с Симом пришлось отказаться.
— Ничего не делай, — повторяет Мирн и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
Ни к чему мне все это. Мирн на другом конце каюты, рядом с окнами (на этот раз у нее на коленях змея), мать у очага, отец и Яфет лежат у переборок, я стою спиной к двери.
— Бера, осторожней!
Только тут до меня доходит, что ее широко раскрытые глаза смотрят на что-то позади меня. Я медленно поворачиваю голову и неожиданно понимаю: мне влажно дышат в затылок. На лестнице, ведущей с нижней палубы, восседает здоровенная пятнистая кошка.
— Не двигайся, — предостерегает Мирн.
Знаю. Если я сделаю резкое движение, она может броситься на меня, повалить и перегрызть горло. А если не на меня, так на мать, которая не догадывается об опасности. Или на детей, или на Мирн. (В этом как раз ничего ужасного нет, впрочем, мне надо оставаться милой.) С другой стороны, кошка может наброситься на меня, даже если я буду недвижима.
Мы зовем на помощь, и она приходит в лице моего мужа: он на верхней палубе и заглядывает вниз через люк. Хам и Илия отзываются снизу. Сквозь шум, поднятый козами, бьющимися головами в клеть, мы рассказываем о своей проблеме. Никто не знает, что делать.
— Накиньте ей веревку на шею, — предлагает Мирн, — а потом утяните вниз.
— Ладно, — поддерживает ее Илия.
Кошка явно заскучала. Она подергивает носом и водит желтыми глазами по
— Может, мне попробовать выманить ее наверх? — говорит Сим.
— Подумай, что станет с птицами, — возражает Хам.
— Лучше уж птицы, чем мы.
— А как же ты? — спрашиваю я.
— Я отскочу.
Мой муж один на один с этой тварью? Нет уж, такого геройства я одобрить не могу. (Я-то знаю, как быстро бегают эти кошки — Сим куда как медленнее.)
Спасение приходит неожиданно. Как и леопард, что вырвался на волю, найдя слабое место в загоне, наружу выскальзывает одна из коз, упорно бодавших створку клети. От створки отлетает доска, и в дыру протискивается самая упрямая коза. Пошатываясь, она бредет по коридору на нетвердых ногах и громко блеет, радуясь свободе. Ее блеяние резко сменяется визгом ужаса, после чего ей наступает конец и повисает тишина.
Заманить вниз сытую кошку гораздо легче. Сим накидывает веревку не на леопарда, а на останки козы. Он тащит их и сбрасывает на нижнюю палубу. Кошка, не желая расставаться с завтраком, отправляется следом за мясом. Илия заманивает леопарда в клеть, а Хам тут же на скорую руку ее латает. Когда опасность миновала, мы переводим дух и возвращаемся к делам, которые помогают нам убить время.
Для меня такое дело — дети. Девочка бойкая: всегда готова поиграть. Если игрой можно назвать попытки ухватить меня за палец, который я ей подставляю. Когда ей это удается, она расплывается в восторженной улыбке, и в мрачной каюте становится светлее. Но даже когда я убираю палец и ее ручонки хватают пустоту, улыбка девочки разве что чуть-чуть менее радостна.
Мальчик совсем на нее не похож: он задумчивый и угрюмый. (Воистину, сын своего отца, за исключением маленькой детали — Сим ему не отец.) Удивительно видеть такие черты характера в младенце. Я пробую играть с ним в ту же игру, что и с девочкой. Когда он выигрывает, он цепко хватается за палец и не отпускает его, а когда проигрывает — начинает вопить. Выбор небогат — либо давать ему всегда выигрывать, либо не играть вовсе. Мать советует проигрывать ему. Я же прекращаю игру.
Когда я им подставляю груди, они с жадностью начинают сосать.
День за днем происходит все то же чудо: молоко, что появилось у меня в груди, не иссякает. Может, в этом и есть весь смысл чудес — они остаются с тобой навсегда. Иногда мы забываем о них, но они все равно с нами. Насытившись, дети засыпают, а я смотрю в маленькое квадратное окошко и думаю о чудесах. О тех, что уже произошли, и тех, что происходят.
Сначала среди дождя призраками виднелись верхушки деревьев. Это необычный дождь, он идет не по каплям. Ливнем его тоже назвать нельзя. С небес иногда горизонтально, но чаще под углом тянутся нити воды. Горы вдалеке вздымают бело-лиловые вершины к тучам, нависшим над нами, словно перемазанное грязью брюхо гигантской овцы. От водяных нитей, тянущихся с небес, пейзаж становится расплывчатым, нечетким.