Ковчег
Шрифт:
— Что случилось? — вскакиваю я.
— Да ничего не случилось. А может, и случилось. Как посмотреть.
Хам стоит от меня в нескольких шагах, тяжело дыша, руки в боки. Он всегда был плотным, а сейчас сильно раздался в поясе. На его фигуре сказались обильные урожаи, что мы собрали за этот и прошлый год. Он в два раза сильнее меня и в три — Яфета, но начинает задыхаться, даже когда переходит на быстрый шаг.
— Но лучше все-таки сходи.
— Куда?
— В шатер.
На его лице странное выражение, словно он давит смех, хотя
— Мне идти?
— Наверно, нет, — отвечает Хам. Клянусь, я слышу, как он хихикает у меня за спиной.
Яфета мы находим в винограднике. Хам окликает его, и Яфет с неохотой оставляет работу. С самого начала он взялся за нее с не свойственной ему энергией — раньше я такого за ним не замечал. Словно он пытается сделать в полторы руки работу, с которой никогда не справлялся даже двумя.
Пока мы идем, я обшариваю глазами небо, деревья, речку. Все вроде спокойно. Никаких тревожных знамений не видно. Даже пара толстощеких белок, выглядывающих из-за дерева, — лучший знак, на который только можно надеяться.
Когда мы подходим к шатру, я уже не сомневаюсь, что Хам едва сдерживает смех. Яфет ловит мой взгляд, а я пожимаю плечами.
— Туда, — показывает Хам.
Шатер-трапезная пуст. Мы склоняемся, чтобы пройти в спальный шатер, и чуть не наступаем на отца. Он лежит на спине поперек пары соломенных тюфяков, раскинув руки в стороны. Рядом с головой на земле краснеет лужица. Решив, что это кровь, я на мгновение замираю в ужасе, но тут же вижу разбитую чашу и опрокинутый кувшин. Все равно, плохо дело. Через секунду я замечаю еще кое-что.
— Ребро Адамово, — тихо выдыхает Яфет.
— Вам не кажется, — усмехается за нашими спинами Хам, — что старик на этот раз позволил себе лишку?
Отец наг и тощ. Он похож на ощипанную курицу. От этого зрелища мне становится стыдно, и я отвожу глаза, но все же успеваю заметить возбужденный член отца. Яфет тоже отворачивается. Но в тесном мраке шатра взгляд упереть не во что, и мы смотрим на Хама.
Он стоит у входа, задыхаясь от смеха:
— Видали… вы видали… О Яхве, прожил шесть сотен лет, а ему все хочется!
Во мне закипает ярость:
— Заткнись, Хам.
Мой брат продолжает фыркать, не в силах сдержаться.
Тут Яфет меня удивил.
— Твой смех над отцом делает тебя полным ничтожеством, — говорит он.
— Он же просто старик, — возражает Хам, утирая глаза.
— Может быть, и так, — вразумляю его я, — но он все-таки твой отец.
Хам пожимает плечами.
Я чувствую себя предателем. «Может быть, и так».По сути дела, это означает: «Да, он просто старик, но он твой отец, и потому ты должен делать вид, что уважаешь его».
Неужели я и впрямь так думаю?
Яфет
— Сим, помоги.
Я вспомнил те секунды, когда дно лодки коснулось суши. Вспомнил, как мы все ждали момента, когда отец произнесет наконец благодарственную молитву, которой так и не последовало. Вспомнил, как произнес молитву сам. Вспомнил дрожащие руки отца, жалость к нему и то, как помог ему подняться с колен. Я и не думал тогда насмехаться над ним и вести себя как Хам. Но сильно ли отличались мои чувства от чувств брата?
— Сим.
Не знаю. Сложно сказать. Почему люди должны меняться? Почему они не могут навсегда остаться прежними? Тогда все было бы гораздо проще.
— Сим, помоги. Ты что там запропастился?!
— Ребро Адамово, — хихикает Хам. — Вы бы себя видели.
Я берусь за один край ткани, Яфет — за другой. Пятясь, мы заходим в спальный шатер, не поворачивая голов, чтобы не глядеть на отцовский срам. Хам выскальзывает наружу. Мы с Яфетом накрываем отца тканью. Бера окрасила ее в желтый цвет, символизирующий удачу. Мы поднимаем опрокинутый кувшин, собираем осколки чаши. И стоим.
— И что теперь? — спрашивает Яфет.
— Пусть отдохнет.
— Двигать его не будем? Может, положим на тюфяк?
Я размышляю над предложением Яфета.
— Лучше не надо. С другой стороны, он обращен головой к закату, а это плохо. Возможно, его и впрямь надо подвинуть.
Несколько мгновений мы стоим в молчании. Если начнем перекладывать отца, то можем его разбудить. А положение и без того ужасно неловкое.
— Пусть лежит как лежит, — говорит Яфет.
— Хорошо.
Хам стоит снаружи и почесывает брюхо.
— Никогда ничего смешней не видел. Здорово ты, Яфет, с вином придумал.
Яфет молчит.
— Надеюсь, об этомэпизоде не забудут, когда впоследствии воспоют деяния нашего старика, — продолжает Хам.
— Оставь, — говорю я.
— Размечтался, — усмехается он.
— Об этом никто не узнает. Это ни к чему.
— Ошибаешься, братец. О таком знать важно: сразу ясно, что даже у великого Ноя есть своя червоточина. Какая разница — орудие ли он Божие или нет. Червоточинка есть, и это правда, пусть он и склонен ее отрицать.
Неподвижный взгляд Яфета устремлен вдаль.
— Сим, сделай одолжение. Скажи Хаму, что мне больше не о чем с ним разговаривать. Ни сейчас, ни после. Скажешь?
— Скажу.
— Давай прямо сейчас.
Я произношу то, что меня попросили.
Яфет благодарит и направляется к винограднику.
На лице Хама застывает недоуменное выражение, которое порой можно увидеть на морде коровы или скучающего пса.
— Слушай, какая муха его укусила?
Я ухожу, оставляя его одного.