Кожаные башмаки
Шрифт:
А шляпу несло по реке всё дальше, дальше. Она дрейфовала, черпая то правым, то левым бортом, как тонущий корабль. Несло её, как нарочно, в самую гущу ряски и водорослей, куда и челноку нелегко пробиться.
Зуфер сбросил одежду, плюхнулся в воду и поплыл сажёнками. А шляпу то ли ветер подгонял, то ли течение влекло мимо коряг, мимо кувшинок к другому берегу. Она шла между пузырчатыми хлопьями тины и пены, оставляя за собой узкую водяную дорожку. И Зуферу тоже пришлось побарахтаться в этой мути и тине. Постепенно он превращался в русалку — голова в длинных водорослях, тело облеплено ряской, будто зелёной чешуёй.
На
— Я отучу тебя папины вещи трогать! — и хлоп по уху.
— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! — засмеялись Зуферовы дружки. — Штаны надел бы сначала…
Старший мужчина оставил братишку, обтёр липкие чёрные пятна травой, припасённой для Батыра, оделся и молча пошёл в поле, картошку мотыжить.
Друзья, всё ещё посмеиваясь, последовали за ним. Шляпа осталась на песке. Она словно от горя почернела.
— Возьми мой носовой платок, Миргасим, — сказала Асия, — у тебя щека и ухо в мазуте.
— Так мне и надо. За дело досталось: зачем с девчонкой связался?
Она молча опустила платок в карман и пошла.
Миргасим, утирая лицо подолом рубахи, следовал за ней:
— Ладно была бы ещё девчонка своя, деревенская, а эта приезжая…
Асия внезапно обернулась, подняла ладони с растопыренными пальцами — большой палец правой руки приставила к носу, а большой палец левой руки к мизинцу правой, и получился у неё нос не простой, а приставной, длинный-длинный.
Миргасим погрозил граблями:
— Эй, москвичка, знай меру!
— Эй, деревенщина, сам знай! — и побежала от него.
Он — за ней. Здорово она бегает, оказывается. Пожалуй, не догонишь.
— Асия-а-а-а, постой! Асия-а-а…
— Ну?! — стоит и смеётся.
Он на неё сурово, грозно посмотрел, граблями замахнулся. Она ни с места, хоть убей её! Но как убьёшь, если смотрит, не отводя глаз? А глаза-то, глаза у неё как блестят! Будто пуговицы новые на праздничной одежде.
— Ну ударь, ударь попробуй! — подзадоривает она. — Не таких, как ты, — настоящих мальчишек я в Москве на обе лопатки клала. Хочешь, покажу?
Миргасим опомниться не успел, как она выхватила из его рук грабли и пустилась наутёк.
— Попадись только! — закричал
Да, уж если попадётся, то пусть просит, пусть плачет, всё равно Миргасима не разжалобишь.
«Спокойно, Асия, спокойно, — скажет он ей, — я не фашист, чтобы хватать всех без разбора. Я советский генерал, буду судить тебя по совести. Виноватых я казню, правых милую. Во-первых, ты смяла траву, заготовленную для коня-огня, для Батыра. Станет ли есть такое сено? Он переборчивый. Даже в жаркий день воды не глотнёт, если не свежая, если ведро не чистое… Знаешь ли ты, Асия, какой наш Батыр? Он только говорить не умеет, а слово каждое понимает, уши поднимет, шевелит. Слушает. А то шею вытянет, морду на плечо положит, вздохнёт. И ты посмела сидеть на сене, заготовленном для Батыра? Ладно, вина прощается, если одна, так бабушка моя говорит. Но скажи, пожалуйста, зачем ты кричала, когда я тебе головастиков принёс? Они ведь не кусаются! Из-за твоего крика погибла отцова соломенная шляпа. Но за два проступка можно и помиловать, так мама моя говорит. Однако есть за тобой и третья вина — грабли похитила. Знай, несчастная: они волшебные. Увидишь, что теперь с тобой будет».
А что именно будет, Миргасим пока и сам не знает. Не придумал. Но день-то ведь ещё не кончился, правда?
«Цизи-цизи-и! — подхватились с кустов все разом береговые ласточки и затабунились над рекой. — Вид-вид-вид-видвидвид, ви-и-и-дишь?»
— Вижу, вижу, — вздохнул Миргасим, — ласточки в стаи собираются, — значит, лето кончается.
Стрижи спустились к реке, скользят низко-низко. И трепещут в воде такие же птицы, только летают они вверх лапками, сверкая белым брюшком.
А небо синее-синее, и воздух чистый, как стекло.
«Эх, если бы отец и брат Мустафа ласточек увидели, как жмутся птицы друг к дружке, догадались бы — время подходит хлеб убирать. Пора, значит, войну кончать пора…»
Глава четвёртая. Чёрный козлик
Миргасим в семье младший, то есть самый главный. Но Асия в своей семье, в Москве, была главнее — она единственная. А здесь ещё главнее стала — она гость, она одна — без отца, без матери, у дедушки живёт. Ни младшие, ни единственные, ни гости уступать в чём-либо кому-либо не приучены.
Если грабли у неё, значит, именно в эту минуту необходимы они и ему. Прибежал Миргасим домой, взял свой молоток, что брат Мустафа подарил, и отправился на поиски. Он искал встречи с врагом, как чёрный козлик искал встречи с волком. А было это вот как.
«Козлик, козлик, куда путь держишь?» — спросил волк белого козлика.
«Иду травки пощипать, водицы испить».
«Что у тебя на ногах?»
«Копытца».
«А на голове?»
«Рожки».
«Теперь скажи, что сердце твоё говорит?»
«Моё сердце дрожит от страха».
Волк и проглотил белого козлика. Но вот вышел чёрный козлик.
«Что у тебя на ногах?» — спросил волк.
«На моих стальных ногах медные копыта».
«А на голове?»
«На моей золотой голове алмазные рога».
«А сердце твоё что говорит?»
«Моё сердце говорит — вонзи алмазные рога волку в брюхо!»
Испугался волк, хотел бежать, да не успел: вонзил ему козлик рога в брюхо, освободил он своего братца».
Шёл Миргасим, шагал, отважный чёрный козлик, стучал молотком по плетням, по заборам и пел: