Кожаные башмаки
Шрифт:
Вдруг чья-то тень упала на спящего щенка.
Миргасим поднял голову и увидал Зуфера. Из-за широкой Зуферовой спины выглядывали кони — Абдул-Гани, Фаим, Фарагат. Темирша-табунщик стоял поодаль, сбивал хворостиной сухие метёлки с пожелтевшей травы.
— Подойди поближе, не робей, — обернулся к нему Зуфер. — Ты не знаешь, кто кричал: «Миргасима бью-у-ут, ре-е-ежут, уби-ива-а-ют!»
Кони фыркнули, но табунщик всё так же молча и старательно работал хворостиной.
— Понятно! — засмеялась Асия. — Было их против меня одной
2
Агай — старший брат (почтительное обращение).
— Я никого не звал! — вспыхнул Миргасим, размахнулся и чуть было не ударил Асию.
Но Зуфер схватил его за руку:
— Опять утащил папину шляпу?!
— Знал бы, где своя, не брал бы чужую.
Глаза Зуфера, казалось, сейчас выскочат, так он разгневался:
— Лягушки, собаки! И чтобы отец надел эту шляпу? Никогда!
Вытряхнул щенка, достал из кармана спички, чиркнул… И соломенная шляпа вспыхнула прежде, чем Зуфер опомнился.
Кони, увидав, как взметнулось пламя, пустились наутёк. Табунщик огромными шагами удирал впереди всех.
Миргасим кинулся гасить огонь. Где там! Шляпы будто и вовсе не было на свете, остался от неё лишь холмик серого пепла, по которому бегали-мигали красные искорки.
Слёзы обожгли глаза Миргасима. Зуфер молчал, опустив голову. Была папина шляпа — и нет её.
Щенок вилял хвостом, тычась мордой в Миргасимовы босые ноги.
Асия, не глядя на братьев, старательно затаптывала искры.
— Шляпа сгорела, подумаешь! — приговаривала она. — В Москве дом наш может, сгорел, бомбят ведь. Стану я горевать по дому? Как же! «Были бы люди живы» — так бабушка ваша моего деда уговаривала. Шляпа, вот ещё… А Москва, Москва…
Голос её дрогнул, она замолчала.
— Да, Москва, — произнёс Зуфер. — Москва — это главное. Но поверь, туда не допустят. Твой отец, мой… Отцы, братья… Они Москву…
Асия низко сдвинула на лоб свою панамку, тень закрыла глаза, половину лица. Видны были только губы да подбородок, бледный, не загорелый.
— Да свидана, — старательно выговаривая слова, сказал по-русски Зуфер и, следуя русскому обычаю, пожал Асие руку, — я пошёл.
Но, уходя, он всё-таки успел шепнуть Миргасиму:
— С тобой мы ещё побеседуем.
Куда он направился? На свою работу или на ферму, к маме? Сколько раз грозился Зуфер с мамой поговорить, да всё откладывал — «огорчать жалко». Может, и теперь он маму пожалеет? Эх, если бы Миргасим не трогал папину шляпу… А вдруг мама простит? Нет, такое дело простить нельзя.
Вот беда, хоть плачь! Но взглянул на Асию, и слёз как не бывало.
— Чему радуешься?
Она молча улыбалась, потирая руку, которую
— Чего смеёшься?
— Удивительный человек твой брат Зуфер. Сильный, умный.
— Если бы он умный был, ни за что папину шляпу не поджёг бы. Сначала чуть не утопил, потом спалил. Были бы у меня в кармане спички, никому не показал бы. Где спички, там и курево.
— Он курит?
Миргасим спохватился, замолчал.
Щенок, поскулив, улёгся на тёплый пепел. Много ли тепла от сгоревшей соломенной шляпы? А ему и того довольно. Живот согрелся, и ладно.
Миргасим погладил щенка, призадумался.
«Это Зуфер-то удивительный человек? Ха-ха! Очень даже удивительный. Когда мама заметила, что пальцы его — большой и указательный — рыжие от табака, Зуфер возразил: «Что ты, мама, откуда у меня папиросы?» Впрочем, папирос и правда у него нет. Миргасим проверял. А махорка? О махорке не спросили — и не сознался. Но ему бабушка всё спускает. «Оставь его, Бике, — говорит она маме, — работает Зуфер за взрослого, даже за двоих. Намается за день…»
Работает, подумаешь! Все школьники работают — война. Вот пойдёт Миргасим этой осенью в школу и, если война не кончится, тоже будет работать. А курить не станет — пробовал уже. После той пробы всего чуть наизнанку не вывернуло. Слюни текли, тошнило. Тьфу! Вспомнить противно. Видно, весь в отца он пошёл, отец тоже не курит.
— Эй, Асия, что будем со щенком делать? Накормить его надо.
— Возьму к себе.
— Нет! Не дам. Я первый его по голосу узнал. Возьму себе.
— Пожалуйста! Если твой брат Зуфер тебе это позволит.
— Бабушка в доме хозяин, а не Зуфер.
— Ну пойди у бабушки спроси.
— Смеёшься?
— Нет, горько плачу. Пёсик, пёсик, проснись, пойдём со мной.
— Не дойти ему, не дойдёт он. А на руках понесёшь — блох потом не оберёшься.
Она сгребла траву, положила в ведро, покрыла носовым платком и бережно опустила щенка на эту травяную подушку. Не напрасно, значит, вчера Миргасим потрудился, траву нарезал. И Зуферу было чем мазут с боков обтереть, и щенку есть на чём понежиться. Только Батыру ничего не достанется. Чем его там, на войне, кормить будут? Кто краюшкой присоленной угостит?
Асия одной рукой подхватила грабли, другой взялась за верёвочную дужку ведра.
— Салям, Миргасим, до скорой встречи.
— Эй, отдай грабли! Отдай ведро!!
— Ни за что. И не вздумай драться. Это будет нечестно, сам видишь: руки у меня заняты, не могу дать сдачи. Всего, всего тебе хорошего, счастливо оставаться! Пока.
Сказала и пошла так спокойно, не спеша, не оборачиваясь.
Тут, кстати, попал Миргасиму под ноги совок. Миргасим взял да и швырнул ей вдогонку.
— Ура! — засмеялась она. — Как это я совок оставила? — и подобрала, не постыдилась.
И руки оказались незанятыми. Это честно?