Кожеед
Шрифт:
За двое суток, прошедших с момента побега Реброва (Доктора блять Чистоты), она спала часа три, урывками. И даже не успела съездить домой, чтобы переодеться.
Когда беглецы совершили побег, Юрьевна как раз ехала на выставку современной живописи в ЦДХ, давно обещала Полине ее выгулять. Полина теперь смертельно обижена, неделю не будет разговаривать. Юрьевна вздохнула. Придется что-то придумать… но потом. Потом.
Она положила на стол пухлую папку в сером картоне. Дело номер… да, какая разница? В деле было уже несколько сотен томов, целая комната забита,
Вокруг смыкались и слегка пульсировали выкрашенные в ядовито-зеленый цвет стены. Решетки — коричнево-красные, словно засохшая кровь. В центре комнаты — огромный древний стол, видевший динозавров и советских школьников. Он был сдвинут так, что допрашиваемый буквально ощущал себя притиснутым к стене. Крошечное зарешеченное окошечко под потолком. Комната дознания
Юрьевна перевернула страницу. Чисто для начала разговора.
– Медь, значит?
Через стол от нее, напротив сидел человек с характерной зэковской поджаростью, такую на воле не получишь.
Зэк поднял голову. Ухмыльнулся, коротко сверкнули фиксы.
– Ну, Медь, и что?
Половина зубов у него железная, между ними затесалась пара золотых. Юрьевна могла поклясться, что на одной из золотых “фикс” есть след от плоскогубцев.
Она покачала головой. Насмешливо и сочувственно:
– Меднов Сергей Александрович, семьдесят восьмого года рождения. У тебя уже сын взрослый, вторая ходка, а ты все Медь.
Зэк оскалил зубы – родные у него были желтые и мелкие. В стальном ряду они смотрелись как приемные.
– А ты моего сына не впутывай, он у меня пацан ровный!
Юрьевна наклонилась над столом, посмотрела на зэка в упор. И вдруг заговорила негромко, с доверительной интонацией:
– Сережа, мы с тобой, к сожалению, не один год друг друга знаем. Скажи мне, кто организовал побег. И я пойду дальше на работу, таких, как ты арестовывать, а ты обратно в камеру – в карты доигрывать… или чем ты там занят обычно? Сэкономим друг другу массу времени. Ну, как? Готов?
Медь спокойно улыбнулся.
– Вот ты неугомонная, - сказал он.
Светлана Юрьевна выпрямилась. Интересный поворот.
– Книжки читаешь?
Медь от неожиданности вскинул худой скошенный подбородок.
– Чего?!
Она улыбнулась.
– Книжки, говорю, полюбил читать, Медь? Слово-то книжное, не ожидала от тебя.
Он пожевал губами, жилы на шее натянулись, словно канаты в шторм. И подрагивали.
– Ну, полюбил, и че? – ох уж эта сидельческая дерзость. Юрьевна пожала плечами.
– Просто приятно видеть, как человек берется за ум. Пускай и под старость.
Зэк посмотрел на нее с ненавистью – и почти уважением.
– Чеканутая ты!
– Вот, другое дело. Теперь узнаю старого доброго Сережу Меднова.
– Чего тебе надо? Я ничего не знаю.
– Я
Юрьевна аккуратно отряхнула с блузки невидимые пылинки, вернулась к двери и подняла за ручки картонный ящик, стоящий на полу. Переставила его на стол, аккуратно сдвинула, чтобы он стоял параллельно краю стола — и начала приготовления. Медь смотрел. Юрьевна неторопливо доставала карандаши (простые, разной мягкости — от 2H до 2B), автоматические ручки (синие, черные, красные) и раскладывала их на столе, строго параллельно друг другу, на одинаковом расстоянии. Так, теперь стерки… корректор… Руки Юрьевны привычно порхал.
Медь угрюмо смотрел на ее приготовления. Юрьевна была права, они были знакомы давно. Но кажется, свой ритуал она при нем она проводила всего пару раз. Поэтому Медь не понимал, что происходит.
– Что?..
– начал он.
– Тихо, - она даже не подняла головы, продолжая раскладывать принадлежности. Блокнот для записей — с красной обложкой, это для важных фактов. Его слева. Блокнот с вынимающимися листами — для записи мыслей, которые приходят в голову во время допроса. Его место справа, чуть выше. Официальные листы, которые на подпись, — на своем, раз и навсегда определенном месте. Посередине — и чуть правее, чтобы удобнее было писать…
Наконец, Юрьевна закончила приготовления. Переставила пустой ящик на пол, к ножке стола, выровняла. Все должно быть идеально, симметрично и по линии. Юрьевна достала влажные салфетки и тщательно протерла руки, сложила их в отдельный пакет, убрала его в ящик.. Медь пялился на происходящее и иногда недоуменно моргал.
Юрьевна отодвинула стул, села и придвинула так, чтобы осевая линия стула совпала с осевой линией стола. Вот теперь хорошо. Она знала это за собой и не противилась.
Юрьевна посмотрела на Меднова и покачала головой.
– Врач сказал, ты на желудок жалуешься.
Медь неловким движением поджал губы, словно целиком подобрал подбородок. Острый кадык дернулся вверх и опал.
Медь посмотрел на Юрьевну. Глаза запавшие, с мучительным блеском.
Юрьевна сочувственно улыбнулась ему:
– А почему инвалидность себе не выбил? Хорохоришься все, а был бы идейным, в двадцать лет уже с инвалидностью ходил, чтобы в ШИЗО лишний раз не загреметь. Как, кстати, тебе пониженная норма питания? – она резко сменила тему. Медь поднял брови.
Медь угрюмо набычился.
– Пытку голодом в Совке еще отменили!
Она засмеялась. Медь набычился, замолчал.
Светлана Юрьевна ласково сказала:
– Ну, вот в Гаагский суд жалобу и напишешь. Бумагу с ручкой дать?
Медь отвернулся.
– Эй, Медь? Обиделся, что ли?
Медь угрюмо смотрел в сторону.
Юрьевна вздохнула.
– Ладно… Давай просто и вежливо. Мне, может, тоже неприятно с таким букой, как ты, здесь сидеть и разговаривать, но я же делаю над собой усилие. Кто это был? Постарайся, Сережа, блесни интеллектом. Не зря ведь книжки читаешь. А то будешь в «через матрас крутиться», пока язву не заработаешь. Оно тебе надо?