Красавица
Шрифт:
– Можешь показать, какая фигура соответствует этому рисунку?
Молчание.
– Вот эта, верно? Видишь? Красный куб. – Я подняла куб и положила его на карточку. – Так какая фигура соответствует рисунку?
Задача была несложной, но Винус не собиралась отвечать.
Администрация наняла помощника для присмотра за Винус во время часового обеденного перерыва. Я сказала Бобу, что мы с Джули присмотрим за ней на двух двадцатиминутных переменах.
Джули отвечала за утреннюю перемену. Я – за дневную. Обычно проблем не возникало. Несколько раз Винус выходила
На третий день я нарушила заведенный порядок. Когда прозвенел звонок, я сказала:
– Давай останемся в классе.
Винус без всякого выражения посмотрела на меня.
Двадцать минут не так уж много, но я подумала, что вместо того, чтобы идти на прогулку, нам лучше почитать сказку. Я выбрала «Лягушонка и Жабенка».
– Давай-ка сядем, и я тебе почитаю. Винус смотрела на меня.
– Пошли. – Я положила руку ей на спину и легонько подтолкнула к уголку для чтения. Потом уселась сама. – Садись.
Она стояла.
– Ну же.
Я поднялась, взяла ее за плечи и усадила к себе на колени. Одной рукой я обняла ее, другой взяла книжку. И начала читать. До этого я никогда не пыталась сажать Винус к себе на колени, и это было испытанием. Она сидела, застыв, как манекен. У меня не создалось впечатления, что, как только я ее отпущу, она вскочит и убежит, но я также не была уверена, что ей это нравится. Мне пришло в голову, что, может быть, раньше никто не читал ей вслух.
Мы прочли сказку меньше чем за десять минут. Боясь потревожить ее, я не стала вставать, чтобы взять другую книжку, и начала читать другую сказку.
Прозвенел звонок с перемены.
– Сейчас вернутся мальчики. Но мы хорошо провели время, правда? – сказала я и поставила ее на ноги.
Молчание.
Так проходили наши дни. Перед каждым уроком я заставляла ее делать упражнения: касаться своих плеч, бедер, коленей, носков. Я предложила участвовать в этих занятиях мальчиков, которым нравилась пятиминутная разминка, нравилась ее предсказуемость и регулярность.
Я старалась как можно чаще к ней прикасаться. Я предварительно обговорила это с Бобом, главным образом потому, что наступили времена, когда совращению малолетних стало уделяться особо пристальное внимание, когда физический контакт между учителем и учениками стал предметом обсуждения. Но Боб одобрил мой подход, он понимал ценность тактильной коммуникации с такими детьми, как Винус.
Прикосновение было простым, но очень эффективным средством общения. Похлопывания по спине, легкие объятия гораздо красноречивее слов могли сказать о том, что я помню о ней и рада ее присутствию.
А еще я ей читала. Каждый день на дневной перемене. Перечитав все книжки о Лягушонке и Жабенке, мы перешли к рассказам о доброй маленькой девочке в обличии барсучка. Это были более длинные и сложные истории, поэтому я читала их медленно, перечитывая много раз.
Приблизительно в это же время в нашем классе зазвучала музыка.
Я не могу похвастать блестящими музыкальными способностями. Я способна
И вот в середине декабря, в разгар сезона рождественских песнопений, я решила, что музыка будет звучать у нас в классе каждый день. Мы начали с песен «Если ты счастлив и знаешь об этом» и «Б-И-Н-Г-О», которая нравилась мальчикам из-за того, что там надо кричать. Но я включила в репертуар и некоторые старые песни, они были веселыми, их можно было разыгрывать и исполнять с чувством. Но главное – я помнила слова.
Музыкальные занятия привились мгновенно. Мы стали петь всякий раз, когда кому-то удавалось продержаться при зеленом свете весь урок. Я обнаружила, что это очень хороший способ переходить от одного занятия к другому, поэтому мы часто начинали петь, когда наступало время обеденного перерыва или перемены. Это к тому же был надежный способ отвлечься, когда кто-нибудь начинал раздражать других. Когда я предлагала: «Давайте споем», почти все охотно откликались. Даже если виновник поначалу не присоединялся, остальные пели, и настроение менялась. Вскоре мы уже пели так часто, как будто это была не школа, а оперетта.
Сама Винус никогда не участвовала в пении, но и не сидела с безразличным видом. Я часто видела, как она внимательно наблюдает за поющими, пританцовывающими и жестикулирующими мальчиками.
Наконец-то мы почувствовали себя коллективом. Мальчишки полюбили петь. У них появлялось чувство групповой принадлежности. К сожалению, это обострило другую проблему – проблему постоянных разногласий между Джули и мной. В данном случае причиной стало ее упорное нежелание петь и дурачиться вместе с нами. Она сказала, что не умеет петь. В первые несколько раз я со смехом возражала, что я тоже не Мария Каллас, а Шейн и Зейн начисто лишены слуха. Джули сказала, что ненавидит пение, особенно хоровое. В детстве ее дразнили за неумение петь, и она до сих пор болезненно к этому относится.
Я ей посочувствовала, однако мальчики по-прежнему к ней приставали. Я говорила им: «Это не важно. Здесь каждый делает то, что хочет». Но это все-таки было важным. Пение стало для нас символом единения. Оно помогало нам сплотиться, и Джули, отказываясь петь вместе с нами, ставила себя в роль аутсайдера. Подтекст заключался в том, что я исключаю ее, специально выбрав пение, то есть то, что она не умеет делать.
Это глубоко меня огорчало. Мне не нравилось напряжение в классе, когда мы обе были там. Не нравилось, что я не могу положиться на Джули в трудный момент.
Чем это объяснить? Несходством характеров? Или причина лежала глубже? На этот вопрос я не могла ответить. Я наблюдала, пыталась проанализировать свои чувства. Хотя я успешно применяла анализ, когда речь шла о конкретных вещах, на более абстрактном уровне я больше доверяла интуиции. Я «чувствовала», если что-то шло не так, но сразу не могла определить, что именно. Поэтому мне трудно было пойти к Бобу и рассказать о сложившейся ситуации. Что я могла ему сказать? Что Джули ведет себя с ребятами слишком мягко?