Край
Шрифт:
Сын кивнул, что представил, хотя к тому времени у него и зубы-то ещё ни разу не болели. По счастью или по несчастью, он очень долго чувствовал себя совершенно здоровым и с врачами не знался, а потом вдруг посыпался разом, но по инерции всё отказывался признавать очевидное.
— Ну, давайте, давайте, сержант!
— Идите за мной, — приказал Коновалов.
Они спустились в правое укрытие, и сержант махнул рукой вперёд, вдоль траншеи, где в отдалении торчала над землёй тонкая и чёрная труба и вился слабый дым.
— Дойдёте до конца, потом направо.
— Спасибо, — выдохнул Лузгин и
Уже потом, свободный и неторопливый, он увидел, что у сортирного места нет двери, но в шаге от порога на обшитой досками стенке окопа висит деревенский рукомой-ник-тыкалка, и под рукомойником ведро, а слева на стене прибит фанерный ящичек с аккуратно порванной бумагой. Он сунул руку вглубь и вдруг ощутил под пальцами гладкий и холодный металл. Зачем здесь это? — удивился Лузгин и не придумал ответа.
Солдатик в телогрейке оказался снайпером Потехиным. В разведённых руках он держал штык-нож и большую чистую картофелину и улыбался приближающемуся Лузгину.
— Привет, — сказал Лузгин. — Кашеварим, Потехин?
— Ага, — сказал Потехин. — Здрасьте, Владимир Васильевич.
Лузгину было приятно, что его запомнили, и не просто так, а по имени-отчеству, и он произнёс с добродушной укоризною:
— Какого чёрта вы сортир почти у кухни выстроили?
— Да ведь не пахнет! — весело сказал Потехин. — Зато отходы носить близко.
Лузгин засмеялся, а повар-снайпер стал на полном серьёзе объяснять, что сменившемуся отделению был приказ отрыть сортир в другом плече траншеи, за дорогой, но гадские салаги продинамили, и двое наших уже роют там с восьми утра, а здесь яму загасят известью и будет только для отходов с кухни.
— Да понял я, понял, — успокоил солдата Лузгин. — А что варить намерен, шеф? — И тут Потехин вовсе растерялся: свинина — одно сало, картошки четыре мешка и бочонок квашеной капусты, полмешка лука, концентрат гороховый…
— К черту концентрат, — сказал Лузгин. — Щи варить собрался? Отменяется. Ну-ка дай-ка я тут осмотрюсь.
На дощатых полках в кухонном отсеке он выбрал самую большую кастрюлю с толстым алюминиевым дном и приказал Потехину быстро чистить и крошить побольше лука. Сам же отыскал в коробке с ложками обыкновенный кухонный нож, тупой и ржавый, наточил его на куске валявшегося под ногами абразива и принялся резать средними кусками растаявшую жирную свинину. Выложил мясо на дно кастрюли ровным слоем и водрузил на рыжую от старости железную печку. В кастрюле сразу зашипело. Лузгин быстро дорезал лук, щедро высыпал его поверх стрелявшего брызгами сала и спросил, где капуста. «Да вот», — сказал Поте-хин, тыча штык-ножом в бочонок под брезентом. Лузгин открыл: капуста была сочная, светлая, с хорошим крепким запахом, в ярких пластинах нарезанной моркови, и он стал черпать её из бочонка армейским тяжёлым половником и покрывать ровно сало и лук, отмечая про себя, как звуки жарки меняются от
— А что с картошкой делать? — спросил заинтригованный Потехин.
— Чистить, — приказал Лузгин. — Пока не скажу.
— Есть, чистить! — ответил Потехин.
Лузгин сидел на ящике и не спеша курил, и это была самая вкусная сигарета за всё сегодняшнее утро. Картошка в потехинских пальцах резво проворачивалась, обнажалась и звучно падала в ведро, на прилавке-доске росла горка спиральных очисток, и на душе у Лузгина было тепло и спокойно.
— Хорошая картошка, — сказал он, загля-дывая в ведро. — Давай ещё штук десять, и хорош.
— Татарская, — сказал Потехин. — Здесь лучшая картошка у татар.
— Дорого берут?
— Да за копейки! — весело сказал Потехин. — В деревне денег нет ни у кого.
С того места, где сидел Лузгин, хорошо была видна караульная вышка и неподвижная фигура часового в бушлате и синей вязаной шапочке вместо уставного головного убора. Здесь тепло, а там, наверно, ветер, подумал он и спросил у Потехина, когда у них обед.
— Да в час!
— Успеем, — солидно обронил Лузгин и привалился спиной к деревянной обшивке окопа.
В далёкой молодости он служил корреспондентом в маленькой газете «Тюменский комсомолец» и писал репортажи о военно-спортивной игре «Зарница». Дети бегали по лесу с деревянными автоматами, ели гречневую кашу из полевой армейской кухни и слушали рассказы ветеранов про настоящую войну. Ветеранам в кустах наливали по сто пятьдесят, и рассказы у них были весёлые. Потехин в то время ещё не родился, а когда родился и достаточно подрос, «Зарниц» уже не было.
— Ты кем до армии работал, а, Потехин?
— Никем, — сказал Потехин. — Так, школу кончил, лето проваландался, а осенью забрали.
— А в институт?
— Да куда нам… Без денег-то… He-а, даже не пробовал.
— А, вот вы где?
На повороте хода в главную траншею стоял хмурый Коновалов.
— Вы закончили, Владимир Васильевич?
— Только начал, — ответил Лузгин.
— Не понял, — произнёс сержант.
Лузгин поднялся, потянулся и неспешно пошёл к Коновалову.
— Хотите, чтобы ваши люди один разок нормально пообедали? — сказал он негромко, взяв сержанта за рукав и уводя к повороту траншеи. — Так я вам обещаю.
— Не положено, — мотнул головой Коновалов. — Извините, но… Пойдёмте, я вас провожу.
— Так ведь… процесс! — растерянно сказал Лузгин. — Потехин всё испортит!
— Не испортит, — сказал Коновалов. — Вы ему объясните, он и не испортит. Пять минут — я вас жду наверху. Пять минут, Владимир Васильевич!
— Да как прикажете, — обиделся Лузгин. — Изображаете тут, на фиг, из себя… Фронтовики! — процедил он с печальной презрительностью и пошёл инструктировать повара-снайпера: сколько времени ещё тушить капусту, когда и как выкладывать поверх целую картошку, как доводить её, вкус-нягу, на пару и как раскладывать потом, не перемешивая.