Крайняя изба
Шрифт:
Но и такого, хорошо разыгранного спектакля, ему показалось мало. Глухову был народ нужен, ему нужно было всех уверить, какой он страдалец, какой он тяжкий крест возложил на себя.
Напротив теплушки он приглушил двигатель, выбрался из кабины, пошел на непослушных от долгого сидения ногах к людям.
Лесозаготовители расположились вокруг костра плотным кольцом, взрывались то и дело в дружном хохоте. Кто-то небось анекдоты травил.
— Иду, значит, я, — услыхал Глухов, — а затемно уж, плохонько видно. Смотрю, на
Разговор велся о косолапых. Обычный вполне разговор лесозаготовителей. Живут ведь и работают в тайге, часто встречают мишек. На подошедшего Глухова никто не обратил внимания. Одна только Людмила, родная душа, встревожилась, подняла обеспокоенные глаза.
— А я прошлым летом на покос шел, — принялся рассказывать другой, — хлеб нес… У меня там третий день помочь работала. Ну, кормить мужиков чем-то надо… Вдруг меня за штанину теребит кто-то. Глянь, а это два медвежонка увязались. И сбоку уж вроде кусты потрескивают… Я медвежонкам и так, и сяк — отвяжитесь, мол. Но они знай играют. Мне и шугнуть их как следует боязно, медведица услышит. И бежать не могу, мешок тяжеленный. Я в ем, окромя хлеба, чего только не нес. Жалко, одним словом, мешок-от бросать. Отделаюсь-ка, думаю, хлебом от них. Кинул медвежатам булку. Они поиграли, поиграли с ней, снова за мной. Другую им булку бросил, потом еще… и не один раз. Так без хлеба и на покос явился.
— А как со штанами дело обстояло?
И у костра вновь покатились со смеху.
Глухов протиснулся, вступил в круг, выхватил из огня горящую с одного конца головешку, прикуривал, припав на корточки.
Люди постепенно стихли, с неловкостью наблюдали за мрачным Глуховым.
— Что невесел, Иван? — спросил наконец чокеровщик Лобов, прямой, независимый мужик, силу имевший непомерную.
Глухов бросил в костер головешку:
— Будешь невесел тут… За санями ил прошлогоднюю лесосеку ехать.
— Да, невезучий ты у нас, — насмешливо подхватил чокеровщик.
— Мастер удружил! — разразился Глухов. — Что у меня, день ненормированный? Вкалываешь, вкалываешь смену и — пожалуйста, езжай куда-то.
— Брось, Иван, — вставил чумазый, звонкоголосый Панкин, на вертлявого юнца смахивающий. Панкин был тоже тракторист, в таком же промасленном и лоснящемся, как у Глухова, ватнике. — Не даром ведь едешь. От сверхурочных ты, по-моему, никогда не отказывался. Раз сани нужны, что ж теперь…
— Сверхурочные, — передразнил Глухов. — Много там сверхурочных заплатят… Вот бы и напросился на эти сверхурочные.
— И могу, — гоношился Панкин, — слова лишнего не скажу, не как ты.
В это время все задвигались, зашевелились, сбиваться поплотнее давай, места у огня выкраивать, — пришли Нефедов, Илья, мастер и Санька с Клавдией. И до Глухова не стало никому дела.
— Сане-ок, подь-ка сюда, милая! Погрею! — дурашливо пропищал кто-то из мужиков. Мужики всегда оживлялись при виде Саньки.
— Сам сначала согрейся, —
Она устроилась перед костром с бездымной наветренной стороны. Трико на округлых, точеных коленках тотчас занялось паром. Лобов, оказавшийся рядом, легонько обнял разведенку, к боку прижал. Санька, казалось, не замечала, не отстранялась, задумчиво и забывчиво смотрела на огонь. Обветренное лицо ее смягчилось от жара, разрумянилось, похорошело, будто у девчонки.
«Эта свое возьмет, — глянул на Саньку Глухов. — В теле еще баба, не израсходовалась… Найдется какой-нибудь дурак, женится, хоть у Саньки и хвост уж в четвертый класс бегает. Нынче ведь мужики не больно-то разбираются, сплошь и рядом детных баб сватают».
— Как дела, парень? — хлопнул Нефедова по спине Котов, степенный, пожилой дядька, бригадир первой, лучшей бригады лесопункта. — Рьяно, гляжу, за дело взялся. Позже всех кончаешь…
— Так получилось, — смутился Нефедов.
— Загонял людей-от, — добродушно подшучивал над ним Котов, — ишь языки высунули… Санька вон вовсе податливой стала.
Санька под общий хохот оттолкнула Лобова.
Уж серьезно Котов полюбопытствовал:
— Сколько сегодня выдал?
— Мало, — смутился опять Нефедов, — кубиков сорок, не больше.
— По такой-то погоде мало.
— Он у нас молодцом! — похвалил громко мастер. — Другую только неделю бригадирит, а уж кой-кому на пятки наступает.
Глухов поднялся, снова раздвинул круг и зашагал от костра, сгорбившись.
Недолюбливают его в поселке, это он знает. А за что, спрашивается? За то, может, что он двух телков и борова на убой держит? За то, может быть, что в огороде у него с десяток ульев стоит? Так кому заказано, кому запрещается — содержи и ты пчелок, выкармливай и ты борова, если не боишься рано вставать и поздно ложиться. Скотина ведь ой-ей каких ручек и досмотра требует.
Людмила было тоже поднялась, однако не насмелилась, не пошла за мужем, не знала, как сейчас подступиться к Ивану.
Машины он увидел вскоре, минут через десять. В Сырой пади увидел, широкой заболоченной низине, что в двух с небольшим километрах от лесосеки.
Впереди на хорошей скорости несся Гришка, лихой, сорвиголова, парень, успевший уж в свои неполные тридцать срок за хулиганство отбыть. В леспромхозе Гришка по положению о паспортах оказался.
«Он чего так далеко Першина оставил? — подумал Глухов. — Гроб ведь у Першина, не машина. В каждой, считай, лужице буксует».
Мощный, вездеходный Гришкин ЗИЛ брал уж затяжной, нудный подъем лощины, легко, играючи брал, тогда как другая машина, дряхленький газик Петра Першина, шебутного, задиристого мужичонки, лишь в падь сполз, в топкие выбоины, вытертые лесовозами.
Поравнявшись с трактором, Гришка затормозил, крикнул что-то Ивану. Глухов не разобрал, что. Пришлось приглушить мотор.
— Ну? — высунулся он из кабины.
Резко спятив машину, Гришка нос к носу с Иваном очутился. Нахальные глазки парня остро поблескивали: