Крайняя изба

Голубков Михаил Дмитриевич

Лосиха не поднималась.

Холод пробежал по спине Глухова:

— Неужто угробил?

Он не без опаски приблизился к темной бесформенной куче в снегу: вдруг да и вскочит. Чем черт не шутит. От зверя всего можно ждать.

Лосиха лежала недвижно, на боку, петля глубоко врезалась под скулы. Натянутый, неослабленный трос держал ее голову на весу, рот, вывалив длинный язык, неприятно щерился, желтел зубами. Большие, остановившиеся глаза подергивались мутью.

— Черт, натворил делов! — клял себя тракторист. — Надо было,

видно, вагами сперва поработать… Теперь докажи попробуй, что не нарочно.

Но он тут же воспрянул духом:

«А зачем доказывать? Кому доказывать?.. Ведь никто ничего не знает!»

На миг перед ним промелькнуло собрание, голосующее за Нефедова. Увидел он давешнее недовольное лицо мастера: «Нечего меня завтраками кормить». Потом перед ним встала нахальная рожа Гришки: «Видали мы, Ванечка, и не таких козлов», яростный Першин наскакивал на трактор: «Что делаешь, гад?» Услышал он и брезгливый окрик из-под тента машины: «Брось ты с ним связываться, Петр. Поехали».

— И не узнают! — вновь распалился Глухов.

Славно он утрет всем носы в поселке, лосятиной обеспечится на зиму. Пусть себе бригадирит Нефедов, пусть Глухова за человека-то не считают, а он не упустит своего.

Глухов приподнял переднюю ногу лосихи, обследовал острое, раздвоенное копыто. Вот мослы так мослы! Не то что у коровы. Вкусный ли, интересно, холодец получится? Никогда не пробовал холодца из лося, котлет из дичины.

Стремительно, по-зимнему, надвигались сумерки. Темнота сгущалась, сходилась со всех сторон. Синяя, вязкая тень заволакивала снега.

Планы у Глухова менялись.

С сеном он решил повременить немного, как-нибудь в другой раз вывезет. А сейчас он поедет на лесосеку, заберет сани, погрузит на них зверя, обдергает свой зародишко, мало-мальски замаскирует добычу — и домой. Никто и ни в чем его не заподозрит ночью.

Можно бы, конечно, рискнуть и двух зайцев убить сразу, то есть завтра, под возом, привезти лосиху. Но еще неизвестно, как все это будет днем выглядеть: грязный с обезображенной шеей зверь, черная вонючая дыра в трясине… Как на все это Людмила посмотрит, как поведет себя? Нет, сегодня же, в темноте, надо расхлебывать заваруху.

И Глухов, с обычной для него хваткой, взялся за дело: пустил в направлении мостка трактор, выволок лосиху на насыпь…

5

В поселок он въехал поздно, часу в одиннадцатом. Поселок, однако, еще не спал, уютно, по-вечернему светился окнами.

Сотрясая стены и стекла домов железным грохотом, гнал он трактор пустынной улицей.

Сначала все шло хорошо, как задумано было, как и предполагал Глухов. Он счастливо миновал почти весь поселок, ни единой души не встретив. Кому-то охота так поздно по улицам шататься. Молодежь вся в клубе сейчас, на танцах, ногами дрыгают. Семейные же больше по домам сидят, чаек после баньки попивают, а то и покрепче кое-чего. Суббота, грех не пропустить стопочку.

Да и

если встретится кто — не велика беда. Ну, увидит: трактор идет, сани за собой тащит — обычная картина в поселке. На ворох же сена, которым припорошена лосиха, не обратит внимания.

Ему лишь оставалось в заулок свернуть, проехать еще каких-нибудь полсотни метров, и все бы волнения — позади. Но тут из глухой темноты проулка вынырнула горластая ватага мальчишек. С диким, воинствующим кличем бросилась она наперерез трактору.

— Ур-ра-а!

Мальчишки в войну играли. Они уж давно завидели и заслышали трактор. Давно поджидали его в удобном для нападения месте. Для них это, впрочем, вовсе и не трактор был, а чужеземный вражеский бронетранспортер, который подбить, атаковать, уничтожить нужно.

И мальчишки произвели налет по всем правилам партизанской тактики. В трактор полетели гранаты — комья стылой грязи, снежки, палки. А сама ребятня дружным, неудержимым валом накатила на сани, забилась, забарахталась в пышном, неувязанном сенном ворохе, колком и душистом.

— Наша взяла! Ура! — раздались вопли.

Потом вдруг крики, как по команде, смолкли, сменились испуганным, удивленным ойканьем.

Запоздало остановив трактор, свирепея и матерно ругаясь, Глухов пинком распахнул дверцу кабины.

Ребятня мигом схлынула с саней, бросилась наутек. Истошно, разноголосо орала:

— Ло-ось!.. Ло-ось!.. У Глухова лось под сеном! Глухов лося убил!

Разъяренный Глухов выметнулся на дорогу. Он, как волк, ворвался в обезумевшее от страха стадо, хватал, расшвыривал, отвешивал оплеухи, раздавал пинки налево и направо — ребятня кубарем раскатывалась от него в кюветы, разбегалась кто куда, пряталась в подворотнях. Ссутулившийся, заметно в плечах опавший, остался он один посреди улицы.

Вот тебе — и утер носы. Как же это он, дубина, о ребятне не подумал? Все вроде взвесил, все учел, а про ребятню и забыл. Ведь в субботу пацанов привозят из Чиньвы, где они понедельно живут и учатся в интернате. Ну что было задержаться чуть, попозже вернуться, когда бы родители разогнали шантрапу по домам. Нет, сунуло. Отведал, называется, лосятинки.

«Был среди них и Мишка, наверно? — терзался Глухов. — Шкуру, паразиту, спущу. Места живого не оставлю. Заодно и Людмиле перепадет. Вовсе избаловала, распустила парня. До этаких пор носится».

Он не стал поправлять разворошенное, сбитое с лосихи сено, теперь уж незачем хорониться, теперь уж все равно — прикрыта она, не прикрыта.

В состоянии какого-то тупого и вялого безразличия садился он в трактор.

Поехал, свернул в заулок.

А что было делать? Не везти же лосиху обратно. Охотинспекция свои обязанности туго знает. Найдет, непременно найдет, если искать возьмется. По такому снегу в лесу ничего не спрячешь.

Перед домом он заглушил двигатель, пошел открывать.