Кремль

Наживин Иван Федорович

А Стеша в это время у окна опочивальни, точно надломленная, сидела, а над ней, в некотором отдалении, тревожный и грустный – он точно потух весь за последние дни, – стоял князь Андрей.

– Хорошо… – тихо проговорил он. – Ты только одно скажи мне: что с тобой?.. Куда делось с руки твоей кольцо обручальное?.. Ты скажи – и тогда видно будет, как и что…

Князь Андрей, несмотря на то что он был много моложе, был сердечным другом князю Василью, но между ними была огромная разница: насколько князь Василий был сердцем горд, нетерпелив, легко и грозно опалялся, настолько князь Андрей был мягок и добр. Он крепко любил Стешу свою, и мука ее, которую он только недавно подметил, терзала его. Она всячески отдалялась от него, она потухала, она

точно чужая ему сделалась.

Стеша глубоко вздохнула, подняла на него свои теперь большие, темные глаза и встала. В кротком и мягком свете лампады прелестное лицо ее казалось без кровинки. Оно было и прекрасно, и ново, и жутко.

– Андрей, ми… Нет!.. – вдруг заметалась она в тоске неизбывной. – Андрей, правда твоя, лутче сказать все сразу… Я… я любила тебя… Я ни в чем перед тобой не грешна… Но вот точно околдовал он меня, и… я день и ночь вся во власти его… И когда думаю я, что это ты стоишь между нами… знаю, знаю, что люба я ему!.. то я видеть тебя не могу… хоть ты тут и не виноват ни в чем… Вот!.. И кольцо твое я сняла, потому что теперь… стало оно для меня тяжелее всякой цепи… Хочешь казнить меня, казни, хочешь в монастырь запереть, запри, но ничего я с собой поделать не могу. Я говорю вот с тобой, тебя убиваю… знаю, что любишь ты меня, а дума моя ласточкой около хором его вьется: думает ли он обо мне?.. Жалеет ли меня?.. Слышит ли муку мою о нем?.. И когда вспоминаю я, что женат он, что около него другая, я…

Она застонала и тяжело опять упала на столец резной, около окна…

– Кто он? – едва выговорил князь Андрей.

Она молчала.

Ему вспомнилось вдруг резко изменившееся обращение с ним дружка его князя Василия. В глазах его стал страх.

– Князь Василий?.. – еще тише уронил он.

И после долгого молчания Стеша едва слышно прошептала:

– Да… А теперь… уй… ди…

И, повесив голову, князь Андрей, ничего не видя, вышел из опочивальни своей…

…Один из ночных сторожей с удовольствием постучал в звонкую колотушку, громко зевнул и огляделся. Неподалеку, на крыльце покосившейся избенки, среди густого смрада всяких отбросов, сидела, понурившись, какая-то тень.

– Никак ты, Митька? – спросил сторож.

– Он самый…

– Чего не спишь?..

– Я завсегда мало сплю… – зевнул Митька. – Глаза замаяли…

– Да ты рязанский, что ли?

– Нет, я из-за реки Пьяны, из Запьянья… – отвечал неохотно нищий. – С мордовской украины…

– Что ж дома-то не сиделось? – спросил сторож, довольный, что есть с кем почесать язык.

– Да как тебе сказать? – нехотя отвечал Митька. – Не жилось, потому что от волостелей всяких никому житья нету. Я захребетником был, по чужим людям работал. И вот раз боярин наш князь Иван Лапин, пьяница не дай Бог, собрал нас, челядь свою, да и ударь на соседний монастырь. Добра у монахов рублей на пятьдесят пограбили, монастырских коней угнали, а в свалке служку одного убили. Монахи, не будь дураки, в набат ударили и вместе с суседскими мужиками в погоню бросились. Другие-то ушли, а я попался. И вот притащили меня в монастырь и привязали к ноге убитого нами служки, а потом вместе с мертвецом и к наместнику в Нижний отправили. А князь наш опять по пути на нас напал с конными людьми в саадаках, и опять свалка началась. Меня кто-то бердышом по руке саданул, сукин кот, и долго она у меня не владала. Так вот и приперся в Москву побираться да и зажился…

– А князю-то вашему нюжли же за разбойное дело ничего не было? – спросил сторож.

– Как же!.. Сам государь судил его и присудил отдать монахам за служку убитого – гривну!.. Только всех и делов… Ворон ворону глаз не выклюет… – зло уронил он. – Нам сдается, что и мы словно люди, а они смотрят на нас как на скотину. Правду старики говаривали: была бы шея, а хомут наденут…

Собаки заливались по дворам надрывно, упорно, словно и невесть какую беду они чуяли. Под звездами с писком носились летучие мыши. Колотушки сторожей слышались

все реже и реже: знать, сон одолевал их…

– Вот лежишь эдак ночью да и раздумаешься… – вздохнул Митька. – Не то мы делаем!..

– А что бы нам делать?

– А подобрать бы вот ватагу удалых добрых молодцев да и залечь где в лесах по дороге проезжей… – еще тише уронил Митька. – И как едет шапка какая горлатная, так и на осину… Все под себя забрали и величаются, я ли, не я ли… А мы, дураки, верим: батюшка, боярин, ясные твои очи… А почему я мучиться должен, а он с жиру не знает, уж как и беситься? Кто это указал?.. Нет, дурак народ, дурак!..

…На зорьке прилетел в Москву гонец-скорошественник из Новгорода: не только уж с Казимиром ссылаются новгородцы, а и с Божьими риторями, а Казимир, сказывают, у попа римского денег на войну с Москвой просит и с Золотой Ордой сговаривается, чтобы выступить против Москвы заодно… Точно молнией опалился великий государь и бешено стукнул посохом в пол:

– Строить полки! И не спать у меня…

XV. Расправа

По всем дорогам в сторону Новгорода были выставлены крепкие заставы, чтобы новгородцы не пронюхали о ратных приготовлениях Москвы. Великий государь так опалился, что грекиня должна была даже сдерживать его. Но он не слушал ничего и, взяв с собой только тысячу конников, понесся к Новгороду. Осень стояла погожая, красная, морозец прохватил уже дороги, и любо было скакать так на дело государское в безмолвных и раздольных полях. Но уже в Бронницах Иван получил весть, что, несмотря на заставы, новгородцы обо всем уже пронюхали – и у них дружков в Москве было довольно – и затворились. Сгорая от нетерпения, Иван остановился подождать свои полки. И когда те подтянулись, московская рать двинулась к Новгороду…

И вот туманным и морозным утром, когда с низкого неба сеялся первый снежок, москвитяне обложили вдруг старый Новгород. Фиораванти выставил против стен свои пушки.

– А ну, Аристотель, покажи-ка им!..

И вздрогнуло вдруг все от первого раската первой в земле Новгородской пушки, из белого облака пахучего вынеслось тяжелое ядро и ударило в стену старую, посыпались кирпичи, и на белой стене вдруг словно рана кровавая зазияла…

– Молодец!.. – раздувая ноздри, сказал государь, с любопытством наблюдавший за действием нового орудия. – А ну, подсыпь-ка им еще…

Попыхивая белыми дымками, пушки заговорили. Новгородцы, толкая один другого, в ужасе бросились со стен вниз. Вскоре отворились городские ворота, и к великому государю явились посланцы от владыки Феофила: они просили об «опасной» грамоте для владыки, который хочет говорить с великим государем. Иван гордо отказал:

– Я сам опас для невинных… Отворите ворота. Когда войду в город, невинных я ничем не оскорблю…

И он послал князя Василия Патрикеева к Фиораванти: понажать. Фиораванти сам заправлял всем делом у пушек, и глаза его были, как всегда, спокойны: строить так строить, разрушать так разрушать. И князь Василий, стоя в отдалении, с удивлением смотрел на болонца. Он видел необходимость средоточия русских земель вокруг Москвы, но старого Новгорода ему было все же жаль…

В городе смятение усиливалось. В стан московский то и дело перебегали дружки великого государя и такие, которые вдруг себя дружками почувствовали. Фиораванти бросил несколько ядер через стены. Круша все, они скакали в тесных улочках. Поднялись вопли. И вот ворота опять отворились, и из города вышло новое посольство: владыка, новый посадник, новый тысяцкий – новгородцы успели уже восстановить у себя старые порядки, – бояре, купцы, своеземцы и даже «общий», то есть простой народ. Вящие люди старались выступать с достоинством, но среди зловещего аханья пушек, зелено-бледные, они походили скорее на перепуганное стадо, чем на представителей недавно еще славной республики. И, приблизившись к великому государю, – глаза его горели огнем, – все вдруг пали ниц: