Кремль
Шрифт:
– Прости и помилуй, великий государь: грех попутал!..
Иван прежде всего подошел под благословение к владыке, а затем, гордо подняв голову, обратился к поверженной в прах толпе новгородцев:
– Я, государь ваш, даю мир всем невинным… Не бойтесь ничего. Князь Василий, пошли кого-нито к Аристотелю, чтобы он пока что остановил действо свое…
Пушки затихли… Великий государь, сын его Иван Молодой – он стал входить во вкус власти и подбочениваться, – все военачальники, дьяки-советники, на конях, в сопровождении полков московских, потянулись в городские ворота: владыка Феофил счел за благо
– Великий государь, на дыбе все в один голос показывают на владыку Феофила… – сказал Ивану уютный дьяк Бородатый. – Что повелеть соизволишь?
– Сейчас же взять его и отправить в Москву… – сказал Иван. – Там пусть посадят его в Чудов монастырь и содержат с великим бережением до нашего возвращения… А дьяку Жареному прикажи моим именем при боярах запечатать казну владычную. Я потом посмотрю ее сам…
– Слушаю, великий государь… А еще… – замялся дьяк. – Уж не знаю, как тебе и молыть, великий государь…
– Говори прямо!.. – нахмурился Иван. – Ты знаешь, что лисьих ухваток я не жалую…
– Все показывают также, что братья твои, оба, тоже с новгородцами сносились…
Иван прожег дьяка взглядом:
– Верно ли, смотри?..
– Верно, великий государь… – повторил тот, однако побледнев. – Боярина Кобылу спроси: он был при допросе.
Иван торжествовал: тут же, под стенами Великого Новгорода, он покончит и с остатками уделов. Софья права: у него силы больше, чем он сам думал, и события точно удесятеряют ее. И в том права грекиня, что некоторые головы укоротить надо. Он вышел к боярам, обежал горящими глазами их лица и не без умысла остановился на князе Василии:
– Приведи под крепким караулом князей, братьев моих, ко мне…
Бояре незаметно переглянулись: он хочет бить их их же руками…
Не успели братья государевы, Андрей Горяй, Углицкий, и Борис Волоцкий, бледные, вступить в шатер государев, как враз пали перед братом на колени. Они уже знали, что новгородцы под пыткой оговорили их.
– Ежели бы не старая мать наша, – дрожащим от гнева голосом проговорил Иван, – ваши головы сейчас же слетели бы на плахе под топором ката. Не вас милую, а ее седую голову: недолго уж жить ей… Идите к себе, но помните: если кто из вас еще дыхнет без моего позволения, плачьтесь на себя!..
Точно оплеванные, оба поднялись с ковра и, не смея глаз поднять на теснившихся вокруг великокняжеского шатра бояр, пошли в свои полки и скрылись в шатрах. Ряполовский, князь Иван Патрикеев и единомышленники их опять переглянулись. Лица у всех были сумны. Они начинали понимать, что их игра уже проиграна.
И повесили головы: старое уходит неудержимо, но что же придет на место его? В стороне окружили Фиораванти бояре, которые расточали похвалы его знатной премудрости пушкарской. Итальянец с любезной улыбкой раскланивался…
В сопровождении ближних бояр великий государь выехал к святой Софии Премудрости Божией взглянуть на сокровища, собранные святителями. В темных подвалах, за стенами, которых не пробили бы, пожалуй, и пушки Фиораванти,
– Ну и намолили!.. – не без удивления покачал головой довольный Иван. – Диво дивное и чудо чудное, как им Господь посылает!..
Прошли в следующую кладовую. Там висели соболя сибирские драгоценные, седые бобры, куницы светлые, лисицы голубые, лисицы черно-бурые и целые сундуки были набиты наволоками греческими, тяжелой парчой, рытым бархатом заморским…
И закачались опять шапки горлатные:
– Ну и намолили!.. Говорить нечего.
Пытки скоро кончились: новгородцы, потеряв последнюю веру в свое дело, мало того что сразу все открыли, но даже зря оговаривали одни других, часто людей совершенно невинных, в упавших душах этих была надежда, что этим они купят себе жизнь. Но они ошиблись: Иван, раздувая ноздри, повелел отрубить головы целой сотне крикунов и коноводов…
На замерзшем уже Волхове заработали палачи: подымались и опускались красные топоры, катились, недоуменно моргая, волосатые головы, сипела кровь, и с берега на берег перелетали взволнованно вороны, рассаживались по конькам домов, по крестам святой Софии и снова нетерпеливо взмывали вверх, в низкое, угрюмое небо… А по Московской дороге уже тянулись нагруженные всяким скарбом сани: то шли в далекую ссылку, в низовые города, новгородцы. Причитания женщин и плач детей долго слышались со стен в белых полях. В обозе, среди осужденных на вывоз, ехал и боярин Григорий Тучин с семьей и привязавшийся к нему и всюду его сопровождавший теперь добродушный Терентий, бродяжка…
Покончив дело, великий государь «со многою корыстию» – с великою добычей – во главе оживленных и довольных полков своих двинулся в обратный путь. Все чувствовали, что Москва выросла опять неимоверно. Иван уже обдумывал, когда и как лучше двинуть полки на Вятку и Югру и на другие отдаленные области новгородские для окончательного замирения их и покорения под высокую руку великого государя московского. «Только полумер не надо, – опустив красивую голову в шапке собольей, думал Иван, – а сразу надо послать большую рать, чтобы о сопротивлении и думать никто не посмел… Так и крови льется меньше. И так выйдет Москва на самую грань богатой Сибири…»
– А из Москвы доносят, великий государь, что народ всюду сам поднимается и толпами идет в пределы новгородские… – доложил Ивану дьяк Курицын. – Жгут, грабят бесчинствуют…
– Ну, что же? – засмеялся, довольный, Иван. – Мужичишкам все одно зимой делать нечего, пущай маленько позабавятся.
– Гоже ли будет, великий государь? – осторожно молвил умный дьяк. – С народа, что с коня, узды не снимай.
– Верно, – сказал Иван. – Пошли моим именем приказ построже, что усердием вашим мы, мол, довольны, но повелеваем безо всякого идти по домам.