Крепость Луны
Шрифт:
Острог этот в своем роде удивительный, не похожий на прочие остроги Ранийской империи. Главное отличие — архитектура, которой он напоминал, по ловким замечаниям тех же горожан, круги ада. Высокая черная каменная башня, суживающаяся кверху, со светящимися по вечерам окнами, обнесена круговым замком, вмещающим до пятисот арестантов. Замок же этот надежно защищался другим замком, способным лишить свободы уже до двух тысяч ранийцев. Окружал эти строения третий замок на шесть тысяч человек, защищенный десятиметровым
Не трудно сделать вывод, что при великолепной защите каждого замка, при колоссальном количестве заклинаний, при отрядах охраны, не имеющей связи друг с другом, но владеющей архивом по всем острожцам, побег практически невозможен. А между тем, попыток выйти на свободу здесь случалось на порядок больше, чем в других острогах Империи. Но только попыток. Реально свершившихся побегов было одно-два в столетие.
Чтобы завершить необходимый экскурс, скажу, что в центральной башне содержались самые отъявленные преступники, по счастливой случайности избежавшие виселицы; в следующих крепостях томились преступники с менее кровавыми делами, а у внешнего забора выстроили прямоугольную тюрьму — Наружный острог — для тех ранийцев, над которыми ещё не свершился суд. И теперь острог напоминал кольцо с маленьким камушком.
В этот "камешек" меня и доставили поздним вечером того же дня.
Ввиду барского происхождения мне выделили отдельную камеру с покушениями на удобства, такие как: умывальник, лампа на столе, бумага, карандаш, отдельная туалетная комнатушка и кровать, снабженная магической защитой от клопов. Под потолком коптила масляная лампа, которая давала слабый желтоватый свет, волнами ложившийся на немногочисленные предметы. В камере отсутствовал специфический тюремный запах, и я с более ли менее довольным видом оглядел свое новое жилище.
Рядом стоял надзиратель наружного острога, господин П.В. (после дальнейших событий, плохо отразившихся на его карьере, он просил не разглашать полного имени).
— Позвольте полюбопытствовать, — заговорил он, — по какой причине-с улыбка?
— Просто не вижу причин для скорби, — ответил я.
— Для такого благородного человека, как вы, арест — уже несчастье.
— Не арест, а чистейшее недоразумение, — поправил я.
— Будь по-вашему, — склонил голову надзиратель.
— Да как ни крути, всё одна глупая ошибка.
— До свидания, — поклонился П.В. и вышел.
Я с хладнокровием выслушал щёлканье замка и растянулся на кровати, заложив руки за голову. Оставшись в одиночестве, я вспомнил всё происшедшее со мной за последние дни: встречу с Шутом, смерть отца и, наконец, удивительную находку в ящике стола. В моём воображении возникла цепь событий, которые и привели меня сюда, в тюрьму. Кто же виноват в случившемся? Совесть моя чиста. Боялся я только одного: неизбежного допроса. Хватит ли у меня душевных сил ответить на
Через полчаса раздумий, когда веки отяжелели и мысли все меньше слушались меня, забредая в чудные дали воспоминаний и фантазий, я приподнялся и сел, прислушавшись к своему телу. Одно из множества ощущений было лишним. Некоторое время я сидел не шевелясь, переводя рассеивающееся внимание с одной части тела на другую, потом повернул левую руку ладонью к себе и улыбнулся.
"Как я не догадался?"
Под большим пальцем, там, где ладонь начинает переходить в запястье, пёком пекла родинка. Я нажал на неё безымянным пальцем правой руки и прошептал:
— Выйди из самой себя…
Я тут же ощутил за пазухой тяжесть и с редким благоговением вынул оттуда Ламбридажь в чёрной кожаной обложке. Долго глядел на неё, потом подошёл к столу и сел. Трепетно откинув обложку, вместо страниц я увидел красивое перо и золотую чернильницу. Снова закрыл записную книгу, затем вновь открыл. На этот раз вместо провала для пера, шелестели пустые страницы. На первой странице, в самом верху, едва разборчивым почерком было написано:
"Николай! Отзовись".
Я ухмыльнулся и написал ниже:
"Отзываюсь. Что стряслось?"
Прошла, наверное, минута прежде, чем появились слова:
"Я хочу, чтобы ты подстраховал меня. Где находишься?"
Я со смаком представил физиономию друга, и перо с азартом вывело:
"В тюрьме".
И снова ответ:
"Брось шутки. Вопрос жизни и смерти".
"Я не шучу, Денис. Я действительно угодил за решётку. Мне подкинули дело и обвинили в похищении".
Чёрные строки возникали одна за другой:
"Как может сыщик сесть в тюрьму? На что связи? Ты подводишь меня — знай это! Я рассчитывал на тебя. Впрочем, это ерунда, мой друг. Как только я закончу одно дело, я помогу тебе покинуть душные тюремные покои. Если, конечно, тебя к тому времени не повесят".
Я засмеялся и поторопился написать:
«Не надейтесь, господин Ярый! А за спасение буду благодарен. Что ещё?»
«Ничего. Спи, если на нарах это возможно. До связи».
Я спрятал перо и чернильницу в Ламбридажи и положил на неё левую руку.
— Спрячься в самой себе!
Чёрный том превратился в облачко дыма, которое тут же втянулось в родинку. Моя рука хлопнула по столешнице, потеряв опору.
Я снова лёг и, утомлённый впечатлениями, уснул. Не помню ни одного сна, который снился в ту ночь. Казалось, я только смежил веки, как в них ударил жёлто-оранжевый луч, вырвавшийся из-за облаков.
Громыхнул замок, и в проёме показался П.В… Я перевернулся на бок и только потом сел.
— Доброе утро, господин Переяславский. Благоприятно изволили почивать?