Крепость Луны
Шрифт:
Рубовский принял помощь охранников, которые подняли его. П.В. с недоумением уставился сначала на меня, потом на Захара, лежащего на полу без движения.
— Это нападение на следователя, — прохрипел Рубовский, который едва держался на ногах. Кровь струилась по его лицу, волосы слепились в кокон.
П.В. некоторое время бестолково разевал рот, пытаясь сложить какую-то фразу
— Господин Переяславский, — наконец проговорил он, — я обязан перенаправить вас в специальную камеру.
Я был сражён морально, однако нашёл в себе силы,
— А ты, Эрастушка, не думай, что мы с тобой рассчитались.
П.В. даже хрюкнул от изумления, услышав мои слова.
— Я и не думаю, — сказал Рубовский, уводимый из помещения, — ты полжизни просидишь в камере ещё и за то, что посмел поднять на меня руку.
— Моя карьера падёт только с твоей карьерой, обещаю…
— Посмотрим, юноша. Но владеете вы магией слабо.
Я задохнулся от последних слов.
"Иногда только враг скажет правду", — говорил отец.
Только теперь мне стало по-настоящему тяжело на сердце, не просто тяжело, а как-то гадко.
А П.В. качал головой:
— Я-то думал, что вы… приличный молодой человек… А вы вот как…
— Вы, в самом деле, думаете, что я, носящий фамилию Переяславских, стал бы нападать на следователя?
Надзиратель похлопал ресницами.
— Но ведь вы…
— Этого молодца, — я взглядом указал на лежавшего Захара, — Рубовский держал, чтобы выбивать правду или заставлять принять его мнения о виновности подозреваемого. И не стройте, пожалуйста, удивлённую физиономию: я сомневаюсь, что вы не знали о его методах.
Надзиратель смутился, покраснел и жестом приказал охранникам освободить меня.
— В спецкамеру. Ах, да, извините, господин Переяславский, но вам я не могу больше верить…
Он достал пузырёк, отвинтил крышечку и поднёс к моему лицу. Я знал, что так будет, и со смирением вдохнул голубоватый дымок. Сознание тут же покинуло меня.
06. Опасная роль лучшего друга
А теперь, с вашего позволения, перенесёмся на сотню вёрст восточнее центрального острога и узнаем о тех событиях, которые происходили почти одновременно с приключениями Николая. Эти события за полями Николаевых воспоминаний, но они являются непосредственной частью всей истории, а потому, положившись на собранные материалы, рассказы потомков и собственное воображение, мы их опишем ниже.
* * *
Только вчера скользили колёса, а сегодня земля оказалась схвачена морозцем и припорошена хлопьями снега. Изменения в природе были столь велики, что путники, выйдя из частной горницы, долго озирались.
— К вечеру можем не успеть, господа, — поторопил кучер Лаврентий с козел.
Двое мужчин (один молодой, стройный и щегольского вида, другой с небольшим животом, разменявший пятый десяток, но сохранивший военную выправку) спустились с крыльца и пошли по расчищенной дорожке. Старший пропустил молодого, и скоро генеральская карета неслась за тройкой свежих тёмно-гнедых лошадей.
Путники
Молодой человек скользил взглядом по белоснежным полям, плавно переходящим в серую пелену зимнего неба. Лицо его выражало полное равнодушие и к сильной тряске, и потоку холодного воздуха вдоль оконного стекла, и к своему путнику. Причин для волнения не было, однако мизинец левой руки едва заметно вздрагивал, выдавая скрытую обеспокоенность каким-то предметом.
Пожилой путник с военной выправкой скоро отодвинулся от окна и стал дремать. По шевелящимся губам, которые пытались сложиться в улыбку, можно было предположить, что думал он о чём-то хорошем. О нём самом можно сказать следующее: он носил генеральское звание и слыл безудержным селадоном, грозой всякой порядочной женщины. И друзья, и просто знакомые звали его так: Сан Саныч.
Справа потянулся лесок. Генерал лениво приоткрыл один глаз и пробасил:
— По дороге поедем.
И действительно, ухабов поубавилось. Кучер тряхнул вожжи, и карета покатила быстрее.
Местность становилась всё более холмистой. Слева обозначился склон, а под ним в овраге торчали кущи сломленного ветром камыша. Это выдавало низменность и близость реки. Справа на дорогу напирал всё более густеющий лес. Голые ветви тысяч деревьев часто переплетались, точно объединяясь в единую силу, способную по велению невидимого владыки сокрушить всё, что есть на земле.
Путников уже захватила дорога, каждый уже погрузился в свои мысли, но карета начала замедлять ход и вскоре совсем остановилась. Сан Саныч открыл дверцу.
— Што такое? — басом спросил он.
Уже спустившийся Лаврентий виновато поклонился.
— Позвольте-с нужду справить.
— Чёрт с тобой, справляй, — громыхнул генерал и повернулся к скучавшему спутнику. — А вас ещё не пришпорило?
— Нет-с.
Сан Саныч поглядел на обочину и крикнул кучеру вслед:
— Быстрей! Следы есть. Видать, разбойники рыщут. Кабы не нарваться.
— Может, показалось? — спросил молодой человек, и в его голосе скользнуло недовольство.
— Нет, Денис Тимофеич, не показалось.
Сан Саныч хлопнул дверцей и потёр большие ладони.
А кучер шагал между деревьями, вглядываясь в каждый ствол. Он проделал приличный путь, сворачивал то в одну сторону, то в другую, глядел под ноги в поисках следов или каких примет. Наконец он довольно крякнул: на коре величественного кедра белела глубокая зарубка.
Лаврентий, не мешкая ни секунды, вытащил из-за пазухи щепку с выведенными на ней рунами и вставил в зарубку. Дерево вздрогнуло, и едва уловимый шепот могучих исполинов пронёсся по лесу, подобно дуновению ветра. Кучер заметно трухнул и побежал в сторону кареты. Впрочем, одно задание Дениса Тимофеевича он уже выполнил.