Крест и посох
Шрифт:
Словом, с богом, который в его понимании был неразрывно связан с церковью, если только вовсе не слит воедино, он до сих пор, как ему казалось, жил в мире и согласии, а тут…
Но за него ответил отец Николай.
С неимоверными усилиями он пытался приподнять свое избитое тело, шепча:
— В искушении никто не говори: бог меня искушает, потому что бог не искушается злом и сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью.
— Пусть будет так, что я сам искушаюсь, — почти весело уступил Глеб и, с ненавистью глядя на оказавшегося столь непокорным
Видя, что палач мешкает, просительно и жалко глядя на князя, он прикрикнул:
— Ну! Живо!
Многолетняя привычка к безусловному повиновению вместе с ужасом при виде таких самолично учиняемых князем зверств сыграли свою роль, и вскоре Парамон уже держал в трясущихся руках гвозди и молоток, боязливо протягивая их Глебу.
Тот придирчиво взглянул на них, удовлетворенно хмыкнул, оставшись доволен осмотром, и приказал:
— Их пока подле ног моих оставь, а сам подсоби служителю божьему подняться. Видишь, попу сил не хватает. Видать, занемог чего-то. — И распорядился вдогон: — Да к стенке его прислони, чтоб не завалился. — Он медленно нагнулся, выбрал два самых длинных, сантиметров по двадцать, гвоздя, в другую руку взял молоток и шагнул вперед, скомандовав палачу: — Руку правую у него подними в сторону и прислони к стене покрепче. Вот так и держи.
После чего он деловито, будто всю жизнь только этим и занимался, приставил гвоздь острием к ладони руки отца Николая и принялся точными сильными ударами молотка прибивать его.
Священник не кричал.
Он лишь сдавленно охнул, из глаз его непроизвольно брызнули слезы от нестерпимой боли, но крик усилием воли удерживался где-то там, в глубине груди.
— Больно? — участливо осведомился Глеб, когда завершил свой труд и вогнал гвоздь чуть ли не по самую шляпку. Не дождавшись ответа, он порекомендовал заботливо: — А ты потерпи, отче. Господь терпел и нам велел. А чтоб духом возвыситься, вспомни про страдания Христа на кресте. Я тебя, правда, к стене прибил, ну тут уж извини, нет под рукой у меня ничего такого. К тому же, — поучительно продолжил он, — ежели бы я тебя к кресту пригвоздил, то ты бы непременно возгордился, а это смертный грех, особливо для священнослужителя. — Повернувшись к Парамону, он коротко приказал: — Левую руку!
Сил сопротивляться у отца Николая почти не было, но и тех, что оставались, вполне хватало, чтобы успешно противодействовать трясущимся рукам палача.
— Экий ты немощный, — досадливо крякнул Глеб и, крепко ухватив руку священника, без особых усилий преломил слабое противодействие отца Николая. — Теперь так и держи, — распорядился князь-палач, установив руку священника в нужном положении.
И вновь тонким неприятным звуком отозвались косточки ладони, пробиваемые железным гвоздем. Впрочем, все это заглушалось звонким ударом молотка по металлу.
Закончив работу, Глеб отер рукой выступившую на лбу испарину и отошел на пару шагов назад, чтобы полюбоваться итогом своих трудов.
— И язык не отрезал, а видишь — молчит, — назидательно заметил он скорчившемуся у стены Парамону, который был уж не в силах даже отодвинуться от пригвожденного по соседству с ним тела. — Стало быть, по-моему вышло, —
— Да не скажет враг мой: я одолел его. Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь.
— О-о-о… — Брови Глеба озадаченно поднялись вверх. — Сызнова заговорила ослица валаамова. Ну-ну. Стало быть, надо к ногам переходить. Или по-хорошему умолкнешь? — сделал он попытку договориться.
Непонятное, загадочное упорство священника, поначалу так взбесившее князя, теперь постепенно начинало вызывать некий суеверный страх.
К тому же мужество, с которым отец Николай перенес пригвождение рук, тоже не могло не внушить невольного уважения к стойкости пытаемого.
— Так как, сам утихнешь? — еще раз переспросил Глеб, стиснув зубы и заранее чувствуя, что добром договориться не удастся, а стало быть, придется либо признать собственное бессилие перед этим фанатическим упорством, либо идти до конца, занявшись ногами, чего ему уже как-то не очень-то и хотелось.
— Объяли меня муки смертные, — шелестело с уст священника еле слышно, но в то же время очень отчетливо, — и потоки беззакония устрашили меня; цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня.
— Жаль, — сокрушенно вздохнул Глеб и нерешительно буркнул: — Парамон, тащи еще два гвоздя.
Тот не шевелился, привалившись жирной спиной к стене, и лишь умоляюще смотрел на князя.
— Ты что, не слышишь меня?! — напустился рязанский князь на палача. — А то и тебя за уши приколочу тут же, рядышком с этим безумным.
Трудно сказать, нашел бы в себе силы Парамон, чтобы оторваться от спасительной стены и выполнить повеление князя, но тут раздался голос Константина:
— Остановись, Глеб. Его кровь тебе господь никогда не простит.
— А ты что, вестник божий? — мрачно осведомился Глеб, поворачиваясь к очнувшемуся брату. — Архангел Гавриил?
— Не делай этого, — вновь потребовал Константин слабым голосом.
— Ишь, сам еле-еле языком шевелит, а туда же, повеления мне раздает, — усмехнулся Глеб и хитро поинтересовался: — А коль остановлюсь, обскажешь про то, что мне надо?
— Хорошо, — с тяжким вздохом согласился узник.
— Вона как?! — Брови Глеба от удивления взлетели высоко-высоко.
Он и впрямь не ожидал такого поворота событий. То запирался братец, молчал упрямо, что бы ему ни сулили плохого или хорошего. И муки не устрашили его, и всевозможными наслаждениями подкупить не удалось, а здесь…
Но надо было пользоваться моментом, и тут уж было не до рассуждений и не до анализа.
— Отвечай тогда, — распорядился он, — что да как да почему. Расскажешь все, тогда и прибивать не стану.
Константин отрицательно мотнул головой:
— Поначалу гвозди у него из рук вытащи. Тогда и разговор будет.
— Ишь ты какой, — улыбнулся Глеб криво. — А ну как обманешь?
— Не обману, — тяжело вздохнул Константин.
— Нет, — отрезал Глеб. — Либо излагай, либо мы с Парамоном сей миг к его стопам приступим.
— Бумагу давай, — распорядился узник, чувствуя, что настоять на своем не получится.
— Кого? — не понял Глеб.
— Пергамент, — тут же поправился Константин. — Да чернил с перьями.