Крест и посох
Шрифт:
Еще полчаса ушло на разъяснение технологии отливки пустотелых болванок. Очень подробно, припомнив Минькины пояснения, Константин указал все размеры выемок и прочего.
Уходил Глеб очень довольный, хотя и не получив окончательных разъяснений, для чего нужны такие точности в замерах, однако вытащить из ладоней отца Николая вбитые гвозди отказался.
— А вдруг ты мне солгал? К тому же сдается мне, что это лишь половинка дела, — пояснил он перед уходом. — Посему ноги не прибиваю, как обещал, а вот с руками обождать надо. Пущай допрежь того мои кузнецы по твоим каракулям пробу сработают.
Отец Николай, очнувшийся от глухого
— Почто ироды пытку оставили? Неужто сказал ты им требуемое?
— Я только про болванки говорил, — пояснил Константин.
— Все равно. И тем зло в мир этот внесешь, коего и без того в нем с избытком, — упрекнул священник.
— От одних болванок зла не добавится, — попытался успокоить его Константин. — Ну ты сам подумай — что ею можно сделать? Разве что по голове настучать. Так это и молотком запросто, даже удобнее, а он, между прочим, давно изобретен. Вот и получается, что тут скорее не совершенствование орудий уничтожения, а, наоборот, их ухудшение.
— Казуистика, — вздохнул отец Николай. — Так ты в следующий раз, дабы себя оправдать, вовсе бог знает до чего договоришься.
— Да ни до чего я не договорюсь, — не согласился Константин. — К тому же не сумеют они отливку сделать. Нет же пока литейного дела на Руси, не развито оно еще.
— Но ведь ты-то их как-то изготовил? — не понял отец Николай.
— У меня Минька есть, — лаконично ответил Константин и с грустью добавил: — Лишь бы он выжил…
— О том не думай, — посоветовал священник. — Лучше скажи, как он ухитрился эту самую отливку наладить?
— Да очень просто. Взял и доменную печь состряпал, — хмыкнул Константин. — Хотя что это я… На самом-то деле все ох как непросто было, но справился малец. — И протянул восхищенно: — Голова-а.
— А они эту печь…
— Ума не хватит у них на такие фокусы, — твердо заверил Константин. — Если уж Миньке еле-еле такое удалось, да и то не с первой попытки, то им…
— Не отольют, так выкуют, — сурово предположил отец Николай.
— Она же круглая, — пояснил ожский князь. — Я и сам ему после первых неудач с домной такое предложил, а он мне ответил, что, если б сварка имелась, тогда куда ни шло, а так осколков практически не будет, потому что тогда их просто по шву разорвет, и все.
— А если все-таки изготовят? — не унимался священник.
— Ну и пусть. От болванки проку все равно нет, а секрет изготовления пороха я им не выдал.
— Так ведь ты сам говорил, что он давно в Китае изобретен. Неужто Глеб не додумается, какую начинку туда насыпать?
— Не успеет, — мрачно пообещал Константин. — Ратьша вот-вот штурм начнет.
— А если тот чрез тайный ход уйдет? — не сдавался священник. — Всеми святыми заклинаю, хоть про порох ему не говори.
— Да не смог бы я спокойно смотреть, как они тебе в ноги гвозди вколачивают! — хрипло выкрикнул Константин. — Не смог бы, и все тут. Жаль только, что я раньше не очнулся, перед тем как они над твоими руками измываться стали. Сильно болит, да?
— Когда вбивали, тут и впрямь больно было. А теперь уже обвык малость, так оно вроде и ничего, — попытался скрыть истинное положение вещей священник. — Худо лишь, что гвозди не ржавые были, а совсем новые, — выдохнул он сквозь сомкнутые зубы.
— Почему жаль? — не понял Константин.
— От ржавых заражение крови было бы, — буднично пояснил отец Николай. —
— Думаешь, и это тоже господь тебе послал? — усомнился Константин, кряхтя и пытаясь примостить свое избитое тело поудобнее.
— А кто же?
— Ну, например, дьявол, — предположил князь.
— Слишком много чести для слуги тьмы, — слабо улыбнулся отец Николай и попытался обнадежить Константина: — Ты, главное, верь, сыне, что все содеянное с нами не напрасно, ибо за все воздастся тебе.
— Лишь бы поздно не было, — хмыкнул тот недоверчиво. — Иначе придет эта рука господня и устроит нам Варфоломеевскую ночь.
— Рука господня такой грязной быть не может, — мягко, но настойчиво возразил священник. — Орудие господа, тут еще куда ни шло. Но скорее всего, даже не это, а так… — Забывшись, он хотел пренебрежительно махнуть рукой, но едва пошевелил ею, как новая полноводная струя свежей боли огромной волной захлестнула его мозг, и Николай, издав короткий стон, вновь потерял сознание.
После безрезультатных окликов Константин наконец понял, в чем дело, и тоже замолчал, постепенно погружаясь в спасительное забытье, где не было места ни подвалу, ни палачам, ни боли, ни пыткам.
А пока в темнице воцарилось временное затишье, к стенам города не спеша приближался одинокий всадник. И чем ближе становились ворота Рязани, тем медленнее шел конь, все время придерживаемый мрачнеющим на глазах наездником.
Он выезжал из шатра Данило Кобяковича почти радостный, потому что лекарка и впрямь уже была у них и по просьбе благодушно настроенного Ратьши — сам Хвощ не осмелился бы обратиться напрямую — быстро изготовила необходимый состав.
Кто знает, что туда подмешала черноглазая, но уже спустя каких-то десять-пятнадцать минут боль прошла совершенно.
Зато результат самих переговоров оказался нулевой, хотя, положа руку на сердце, ни на какой иной итог боярин и не рассчитывал. О том, что малолетний Святослав был в порубе у своего отца, он отлично знал. Что он им из этого успел понарассказывать — тут за предсказанием и к бабке-шепталке ходить не надо.
Ну а ведьмачка небось еще пару слов от себя добавила, да все на ту же тему. Недаром она, еще будучи в Рязани, спину князя Глеба гляделками своими черными прожигала. Хвощ-то, чай, не дурень полоротый [76] , некогда из Владимира сюда на Рязань прикатил, так что приметил ее взгляды.
76
В. О. Ключевский в своих лекциях упоминал, что «рязанцы… смольняне… москвичи и тверичи акают, раскрывают свой рот настежь, за что владимирцы и ярославцы зовут их „полоротыми“».
Самому князю он ничего говорить, понятное дело, не стал. С ним в последнее время вовсе ни о чем говорить невозможно. А вот если бы на себе такой ее взгляд учуял — ни в жизнь лечиться не стал бы. При таком отношении к больному со стороны лекаря к погосту значительно ближе, чем к выздоровлению.
Ратьша же изрек как отрезал. Мол, он с дружиной, варягами и половцами лишь тогда от города отойдет, когда князь Глеб своего брата из поруба достанет и им отдаст. И срок жесткий установил — до заката солнца.