Крест и посох
Шрифт:
Ну а ежели нет, то воевода сразу честно заявил, что град сей, в коем эдакие богопротивные дела творятся, очистить от скверны лишь Перунов огонь подсобить возможет и сам Ратьша непременно тому поспособствует.
Коли же князь Глеб и впрямь душой за своих смердов, купчишек, ремесленников и прочий градской люд болеет, то пусть воев своих за стены выводит, дабы в честном бою порешить, на чьей стороне господь бог.
И нисколечко не помогли Хвощу намеки на то, что, болея душой за свою дружину, ибо рать у Глеба вдвое больше числом, услышав звуки боевых
Услышав такое предостережение, старый Ратьша лишь еще больше посуровел и, гневно блеснув своим огненным оком, потребовал, чтобы Хвощ слово в слово передал своему князю следующее.
Дескать, он, воевода Константинов, человек старый, грехов на его душе скопилось изрядно, и еще один перед возможной скорой кончиной не так уж сильно его отяготит, а Евангелие святое он запамятовал, ибо давно не читал.
Зато в детстве поп его учил хорошо, на совесть, так что строки из Ветхого Завета он, Ратьша, зазубрил намертво, а они гласят: «Око за око, кровь за кровь, смерть за смерть».
И ежели князь Константин волей божьей и еще кое-чьей в одночасье помре — «кое-чьей» он еще и эдак иронично подчеркнул, — то воевода на мече роту даст, что вскорости во всех рязанских землях, кроме Святослава-отрока да еще младого Ингваря, более ни единого князя в живых не останется.
А Хвощ знал — слово у Ратьши твердое, по крепости разве что с булатом кованым сравниться может, да и то добрая сталь супротив того слова, что трава супротив острой косы смерда.
Пока боярин возвращался в Рязань, по пути все прикидывал, как бы половчее изложить, ибо за такие вести по нынешним временам можно и живота лишиться, так что было над чем помыслить.
Однако все обошлось как нельзя лучше. Ну просто на удивление благополучно.
Хвощ подумал, что, скорее всего, причина в том, что и князь Глеб ничего иного не ожидал, потому и воспринял как должное все неприятные известия.
Но была и еще одна тайная причина, о которой Хвощ не ведал. Пока боярин вершил свое неудачное посольство, черная душа князя-братоубийцы была обильно смазана мерзко пахнущим маслом удовлетворенного садизма, ибо он недавно вышел из темницы от Константина.
К тому же он не только вволю насладился пытками своего брата, а на десерт и отца Николая, а еще и выбил из узника обещание помочь в изготовлении тайного страшного оружия и даже нес на груди корявый рисунок будущей болванки, тут же кое-как накорябанный слабой, дрожащей после прижигания железом рукою брата.
Потому и Хвоща он выслушал на ходу, краем уха, ибо ему было не до того — князь торопился к своим кузнецам.
Народец, что и говорить, подобрался у него первостатейный, один другого лучше. Более того, если бы со всей Руси собрались лучшие мастера железных дел потягаться, кто из них в своем деле больше познал и постиг, Глеб уверен был, что и тут они в грязь лицом не ударили бы.
Скорее уж напротив, вознесли бы своего князя и град его стольный выше
Ежели кто, дабы побыстрее меч сковать, промашку какую допустит, в другой раз к ковалю-халтурщику и не подойдет никто.
Да это еще в лучшем случае. В худшем же побратим погибшего воя к кузне подъедет и с маху половинку меча перерубленного или кусок брони дощатой прямо к воротам приклепает.
То знак страшный, а означает он, что именно по вине этого коваля погиб в схватке удалой вой.
Правда, последний раз такое было три-четыре лета назад, а может, и того поболе, и не потому, что с половцами замирье давно, а просто слава у Рязани такова.
Суров сей град к ковалям, принимает лишь стоящих, к делу привычных, ради быстроты изготовления брака в работе не допускающих.
«Еще поглядим, кто кого одолеет, — почти весело думал Глеб, торопясь к кузнецам. — Против такого ни одной дружине не сдюжить».
Одно лишь ему показалось странным.
Пытка самого Константина ничего не дала. Возмущенно шипела прижигаемая плоть брата, тот истошно орал что-то несуразное, пытался сопротивляться да бранил Глеба срамными словами на чем свет стоит — и все. А как дошло до священника, то сразу же все и выдал.
«Это славная мысль мне в голову пришла! — думал с ликованием князь Глеб. — А ведь не зря люди мудрые говорят, будто ближе к смерти человек все больше о душе задумывается, вклады церкви делает, дары монастырям подносит, а о мирском, суетном забывает. Константин же и впрямь к ней, старухе безносой, ближе некуда, вот и позаботился о душе своей многогрешной, спасая служителя церкви от тягостных телесных испытаний».
Мысли его плавно перешли к отцу Николаю, который, по глубокой убежденности князя Глеба, целиком и полностью, впрочем, как и сам Константин, был виновен в своих несчастьях.
В самом деле, нет чтобы взять этому дураку, ныне сидящему в порубе, пример со своего духовного руководства в лице епископа Арсения. Услышав о лютом смертоубийстве, старый епископ пусть и не поверил до конца Глебовым объяснениям, но хоть сделал вид и не стал ничего перепроверять.
Правда, сразу после услышанного он совсем расхворался и с подворья своего не выходил, ну и пускай. Авось беда невелика. Для молитв и служб в рязанских храмах попы имеются, так что Арсений вроде как особо и не нужен.
Зато этот новоявленный духовник, появившийся невесть откуда и тут же прилепившийся к Константину, никак и впрямь захотел, чтобы его после смерти причислили к лику мучеников.
Ишь, приперся из Ожска в Рязань проповедовать, будто своих попов здесь нет.
Ну ладно бы о смирении речь вел или, как в первый день, возле храма Бориса и Глеба, обращаясь к князю, вышедшему после обедни, взывал о милости, так ведь нет, узнав откуда-то о том, что случилось на самом деле, он даже не догадался промолчать. Напротив, в обличения кинулся.