Крестоносцы
Шрифт:
Чех поцеловал ей руку и спросил взволнованным голосом:
— А вы на это время здесь останетесь?
— Бог хранит сироту! Здесь останемся.
— И не будет вам скучно? Что вы будете здесь делать?
— Буду Бога молить, чтобы вернул Збышку счастье и сохранил всех вас в добром здоровье.
И при этих словах она горько расплакалась.
А оруженосец снова склонился к её ногам.
— Вы, — сказал он, — как ангел небесный.
XIV
Но Ягенка утерла слезы и, взяв его с собой, пошла к Юранду, чтобы рассказать ему новости. Юранд сидел в большой
Песенник, вернее, служка ксёндза Калеба, затянул как раз новую песню «О счастливой битве»:
Едет Юранд, едет, конь под ним игрений…– когда в светлицу вошла Ягенка и поздоровалась:
— Слава Иисусу Христу!
— Во веки веков, — ответил ксёндз Калеб.
Юранд, седой как лунь, сидел на скамье, опершись на подлокотники, и услышав голос Ягенки, тотчас повернулся к ней и приветливо закивал головой.
— Из Щитно приехал оруженосец Збышка, — сказала девушка, — и привез вести от ксёндза. Мацько уже не воротится, он поехал к князю Витовту.
— Как не воротится? — спросил отец Калеб.
Ягенка стала рассказывать обо всём, что узнала от чеха: и о том, как Зигфрид отомстил за смерть Ротгера, и о том, как старый комтур хотел отнести Дануську Ротгеру, чтобы тот упился её невинной кровью, и о том, как неожиданно спас её палач. Не утаила она и того, что Мацько надеется теперь вдвоем со Збышком найти Данусю, отбить её и привезти в Спыхов, потому-то и поехал он прямо к Збышку, а им велел остаться здесь.
Голос задрожал у нее под конец, как будто от тоски или горя, а когда она кончила, в светлице стало тихо. Только в липах, росших во дворе, раздавался соловьиный свист и лился через отворенные окна в комнату. Взоры всех устремились на Юранда, который сидел, закрыв глаза, откинув назад голову, и не подавал признаков жизни.
— Вы слышите? — спросил наконец ксёндз Калеб.
Он ещё больше откинул голову, поднял левую руку и показал перстом на небо.
Свет луны падал прямо на его лицо, на седые волосы, на выжженные глаза, и было в этом лице столько муки и бесконечной покорности судьбе, что всем показалось, будто они видят только душу, освобожденную от плоти, которая навсегда отрешилась от земной жизни, ничего уж не ждет от нее и ни на что не надеется.
И снова воцарилось молчание, и снова только соловьи разливались, наполняя свистом двор и светлицу.
Сердце Ягенки исполнилось вдруг неизъяснимой жалостью и любовью к этому несчастному старику, и, повинуясь порыву, она бросилась к нему и, схватив его руку, стала целовать её, обливая слезами.
— И я сирота! — вырвалось из глубины её переполненного сердца. — Никакой я не оруженосец, Ягенка я из Згожелиц. Мацько взял меня, чтобы охранить от злых людей, и теперь
Юранд не удивился, будто давно уже знал, что это девушка; он прижал Ягенку к груди, а она, продолжая осыпать поцелуями его руку, говорила прерывающимся от слез голосом:
— Останусь я с вами, а потом Дануська воротится… И поеду я тогда в Згожелицы… Бог сирот хранит! Немцы и моего батюшку убили, но ваша милая дочка жива и воротится… Дай, господи милостивый, и ты, Пресвятая Дева, всех скорбящих утешение…
А ксёндз Калеб опустился вдруг на колени и торжественно возгласил:
— Kyrie elejson! [96]
— Chryste elejson! [97] — хором ответили чех и Толима.
Все стали на колени, поняв, что это литания, которую читают не только в час смерти, но и для избавления близких и любимых от смертельной опасности. Преклонила колена Ягенка, сполз со скамьи и опустился на колени Юранд, и все хором возгласили:
96
Господи, помилуй! (греч.)
97
Христе, помилуй! (греч.)
— Kyrie elejson! Chryste elejson!..
— Отче с небеси, помилуй нас!..
— Сыне Божий, искупителю, помилуй нас!..
Человеческие голоса и моленья сливались с соловьиной песней.
Ручная волчица поднялась вдруг с медвежьей шкуры, лежавшей у скамьи Юранда, и, подойдя к отворенному окну, положила лапы на подоконник, подняла на луну свою треугольную морду и завыла тихо и жалобно.
Как ни преклонялся чех перед Ягенкой, сердце его всё сильнее влеклось к прекрасной Ануле; но, молодой и отважный, он прежде всего рвался в бой. Правда, будучи послушным оруженосцем, он по приказу Мацька вернулся в Спыхов и даже находил некоторое утешение в том, что будет стражем и хранителем обеих девушек; но когда Ягенка сама сказала ему, что в Спыхове им ничто не угрожает, — а так оно на самом деле и было, — и что его долг быть при Збышке, чех с радостью с этим согласился. Мацько не был его прямым господином, и он мог легко оправдаться перед старым рыцарем, сказав, что не остался в Спыхове по приказанию своей госпожи, которая велела ему ехать к Збышку.
Ягенка поступила так, зная, что такой сильный и ловкий оруженосец всегда может пригодиться Збышку и вызволить его из всякой беды. Глава уже доказал это на княжеской охоте, когда Збышко едва не погиб в схатке с туром. На войне он тем более мог быть полезен, особенно на такой, какая кипела на жмудской границе. Глава так рвался в бой, что, вернувшись с Ягенкой от Юранда, тут же упал к её ногам и сказал:
— Лучше мне, ваша милость, сейчас вам поклониться и попросить напутствовать меня добрым словом…
— Как? — спросила Ягенка, — Ты хочешь ехать ещё сегодня?
— Завтра на рассвете, чтобы за ночь кони отдохнули. Уж очень отсюда до Жмуди далеко!
— Тогда поезжай, скорее догонишь рыцаря Мацька.
— Догнать его трудно. Старый пан закален в боях и на несколько дней опередил меня. К тому же он поедет прямиком через Пруссию, а я должен ехать окольным путем через дремучие леса. У него есть письма Лихтенштейна, которые он может показывать по дороге, а мне вот что пришлось бы показывать, вот чем прокладывать себе путь.