Кри-Кри
Шрифт:
Прочитав вслух удостоверение, он протянул листок Жюли со словами:
— Это годится?
— Да, благодарю вас, — ответила девушка, краснея.
Но Лиможу было жалко расставаться с новой знакомой, и, чтобы задержать ее, он сделал вид, что еще раз перечитывает бумажку.
Жюли воспользовалась паузой и робко спросила:
— Скажите… почему вы одеты не так, как все… и вид у вас не военный?
Эти слова в устах всякого другого показались бы Виктору Лиможу обидными, но, произнесенные Жюли, они произвели совсем иное действие, придав ей еще
— Я поэт, понимаете… Я пишу стихи, когда ничто не угрожает нашей свободе, и становлюсь воином, как только появляется опасность.
— Стихи — это, наверное, очень хорошее занятие, — сказала задумчиво Жюли и покачала головой. — Но я никогда не читала стихов и еще никогда в жизни не видела людей, которые их пишут…
Это чистосердечное признание окончательно пленило поэта.
— Если мне суждено остаться живым, клянусь, я научу вас любить стихи! — вырвалось у юноши.
— Вы не можете, не должны умереть, — убежденно сказала Жюли.
— С тех пор как я вас увидел, я сам начинаю думать, что останусь жить, несмотря ни на что… Но теперь уходите, малютка, — заторопился он вдруг, как бы боясь сказать лишнее. — Вам больше нельзя здесь оставаться.
— Скажите, как вас можно будет потом разыскать?
Синие глаза Жюли вопросительно глядели на поэта.
Но в это время тихо прозвучала команда Этьена:
— Все по местам! Ползут версальцы. Без приказа не стрелять!
— Прощайте, Жюли! — успел крикнуть Лимож и побежал к тому месту, которое ему указал Этьен.
— До свиданья, до свиданья! — шептала как будто про себя Жюли, торопясь уйти.
Отряд версальцев, рассыпавшийся длинной цепью, медленно приближался к баррикаде.
— Целься! — раздалась команда Этьена. — Огонь! — последовала за ней другая, и пятнадцать пуль сразили пятнадцать намеченных стрелками версальцев.
Завязался жаркий бой. Почти тотчас после первого залпа коммунаров с укрепления версальцев раздался ответный залп из трех орудий. За ним последовал другой, третий… Гранаты падали на баррикаду непрерывно. Через несколько минут еще с одного, более отдаленного пункта версальские пушки стали засыпать снарядами улицу Рампоно.
Версальский передовой отряд тем временем подполз совсем близко. Пули почти не причиняли вреда защитникам баррикады, но зато снаряды производили кровавое опустошение. Уже осталось только семь человек, способных держать оружие.
Лимож перебегал с одного конца баррикады в другой, взбираясь на камни, на бочки, а когда версальцы подползли почти к самой стене, он взобрался на нее и оттуда стрелял во врага. Сам он каким-то чудом оставался невредимым, хотя пули жужжали вокруг него.
— Веселей, поддай жару! — кричал он в каком-то экстазе, заряжая шаспо.
Это уж не был прежний изнеженный поэт с юношеским лицом, это был настоящий воин, со всем пылом молодости отдающий жизнь за прекрасное дело свободы. Его большие черные глаза пылали, и весь его облик выражал твердость и мужество.
В пылу боевого жара Лимож выпустил последний заряд. Это его отрезвило.
Увы, и у этого был пустой патронташ!
Тогда Лимож понял, что ему делать.
Перепрыгивая через мертвых, он добрался до разбитого фортепиано.
Если безоружный Виктор Лимож мог еще пригодиться для Коммуны, то старое фортепиано могло тоже сослужить свою последнюю службу.
Взяв уверенной рукой несколько аккордов, Лимож запел, и среди ружейных залпов, стонов раненых раздались вдохновенные слова песни Лиможа:
Монмартр, Бельвиль, Сен-Клу, стальные легионы, Стекайтеся сюда скорей со всех концов! Пусть смерть застигнет нас! Ни жалобы! Ни стона! Пусть дети отомстят за смерть своих отцов!— Да здравствует бессмертный поэт Коммуны Виктор Лимож, ее лучший гражданин! — восторженно крикнул Этьен, закладывая в орудие последний заряд.
Казалось, было поздно пересматривать свои взгляды, но, стоя здесь под градом пуль, лицом к лицу со смертью, Этьен впервые понял, что поэзия не просто забава, не развлечение праздных людей. Слова поэта звали, бодрили и в самый страшный миг поднимали мужество бойцов, делали их бесстрашными. Но вдруг песня Лиможа оборвалась. Этьен сразу почувствовал себя осиротевшим.
Распростертый у фортепиано, лежал поэт Коммуны Виктор Лимож. Пуля остановила его сердце.
Пуля остановила его сердце.
Слезы навернулись на глаза Этьена. Но пушка неумолимо звала. Этьен закрыл глаза своему товарищу и поспешил к орудию. Кроме него, на баррикаде оставалось только двое… Сколько еще патронов приходилось на каждого?
И вдруг Этьен увидел самого страшного врага баррикады Рампоно. Прямо на него с незащищенной стороны шел ненавистный капитан Анрио во главе отряда из десяти человек.
Этьен успел подумать, что Анрио, вероятно, хорошо известно положение на баррикаде, если он решился притти сюда с таким ничтожным отрядом. Этьен прицелился и выстрелил, но всегдашняя меткость изменила ему, и пуля, просвистев, зацепила кепи офицера, оставив его невредимым.
Испуская проклятие, Анрио бросился к Этьену.
— Ты недолго будешь отравлять воздух своим дыханием, красная зараза! — прокричал он.
— Но ты умрешь первым, — ответил Этьен, перед глазами которого от усталости и гнева плыли красные круги. Он увидел лежащий на земле нож и, схватив его, погрузил в тело врага.