Криницы
Шрифт:
В одной записке предлагали дать слово Лемяшевичу.
Но все разъяснил Волотович. Он начал с того, что попросил продлить ему регламент. Делегаты хором поддержали:
— Дать! Да-ать!
— Сколько хочет!
— Не ограничивать!
— Говори, Павел Иванович. Ты никогда не затягивал.
— У меня, товарищи, много есть о чем сказать — и главным образом о наших колхозных делах, о нашем сельском хозяйстве. С них я и хотел начать. Но начинаю с другого. Виноват в этом докладчик. Я начинаю с того, чем по сути товарищ Бородка закончил — с его критики Криницкой школы и её директора Лемяшевича. Я вынужден говорить об этом потому, что, по-моему, в этой, с позволения сказать, «критике» особенно ярко проявился стиль работы первого секретя и самый метод его
Бородка опёрся лбом на левую руку, так что лица его, глаз из зала не было видно, и что-то глубокомысленно записывал в блокнот, делая вид, что все это к нему не относится.
— Что же касается критики Лемяшевича, то это вообще некрасивая история. Здесь пахнет местью… Да, да, — решительно подтвердил Волотович, заметив быстрый взгляд Бородки. — Мне кажется, товарищ Ковалев не напрасно задал на первый взгляд бестактный вопрос. Все помнят фельетон в областной газете. Клевету на честных людей санкционировал Бородка и за это получил выговор на бюро обкома.
Он подробно рассказал о конфликте Алёши Костянка с Орешкиным, о выводах педколлектива.
— Как видите, факт не заслуживает того, чтоб посвящать ему столько времени на районной партконференции… Мне думается, если б товарищ Бородка все проверил сам, если это его заинтересовало, он не сделал бы таких неожиданных выводов, не сказал бы, что в школе отсутствует воспитательная работа. Можно спорить — всегда ли с педагогической точки зрения правильно и разумно поступал директор школы. Это вопрос другой. Можно не соглашаться с Лемяшевичем. Но не надо забывать, что воспитание — это не одни уроки, сухие нотации, проборки на собраниях. Нет! Воспитание — это очень сложный процесс. И нельзя, не разобравшись, оправдывать такого типа, как Орешкин, и позорить…
— Никто никого не позорит! — перебил его Бородка. — А Орешкин — не тип, товарищ Волотович! Это вы с Лемяшевичем так относитесь к беспартийному педагогу!
— Демагогией занимаешься, Артем Захарович!
— Ваше выступление — демагогия… Малашенко повернулся к выступающему.
— Обращайтесь к конференции!
Волотович, должно быть взволнованный этой стычкой, с минуту молчал, перелистывая блокнот. Потом как бы начал выступление сызнова:
— Товарищи! Сразу хочу предупредить: как член бюро и бывший председатель райисполкома, я не снимаю с себя вины за все недостатки в руководстве колхозами… Более того, вина моя, как и других членов бюро, ещё усугубляется тем, что мы слишком долго молчали, шли за первым секретарем, подавляемые его авторитетом.
Волотович высказал и всё то, что он ещё летом говорил Бородке в его кабинете, и свои мысли о планировании, о работе МТС, о подборе людей на должность председателя колхоза.
— Народу у нас пошло в колхозы немало, и народу достойного. Это радует. Правда, надо сказать откровенно, не все шли по доброй воле и с большой охотой. Со многими пришлось райкому не один раз поговорить. Но мне вот о чём хочется сказать… Быть может, я ошибаюсь, пускай товарищи извинят меня и потом поправят. У меня такое впечатление, что Артём Захарович старается послать в колхозы только тех, кто ему не по душе, кто ему возражает. Для колхозов это, я считаю, неплохо, потому что большинство из них — беспокойные, смелые, дерзающие и решительные товарищи. Такие и нужны сейчас в колхозах! Но я боюсь другого… Я говорю об этом, пользуясь присутствием секретаря обкома. Я боюсь, как бы в районе на руководящих
— Не бойтесь, Павел Иванович, укрепим районные кадры, — заверил Малашенко, приветливо кивнув головой.
Бородка сидел мрачный, молчаливый, с усталым лицом, потухшим взглядом; он утром брился, но к вечеру подбородок его снова посинел.
Его отчасти успокоило и подбодрило то, что Волотовичу не хлопали. Правда, он кончил свое выступление без пафоса, простой фразой. Когда говорил, ему раза два крикнули из зала: «Неправда!», «О своей работе скажи!» Значит, есть люди, которые понимают его, Бородку. Однако во время перерыва он видел и слышал, как горячо делегаты обсуждают речь Волотовича. В прокуренном коридоре, возле буфета, на улице — везде собирались группами и спорили. Одни целиком поддерживали Волотовича, другие не все принимали в его выступлении и частично критиковали, третьи молчали, четвертые горячо защищали Бородку. Но таких было значительно меньше. И почти все, кто выступал после Волотовича, смело критиковали райком и первого секретаря. Просили слово даже те, кто раньше никогда на районных собраниях не поднимался на трибуну.
Малашенко, по приглашению Алены Семеновны, пошел ночевать к Бородке. Шли молча.
Артем Захарович глубоко, полной грудью вдыхал морозный воздух и смотрел на заснеженную улицу, покрытые инеем деревья, телефонные и телеграфные провода, обледеневшую колонку, возле которой катались на ногах мальчишки, точно видел все это впервые. Секретарь обкома с любопытством следил за ним тайком, представляя, что переживает сейчас «побитый». За время совместной работы он хорошо изучил характер Бородки, его самолюбие, гордость. Однажды он даже в шутку спросил: «Ты, Артем, не из шляхты ли, случайно?» Бородка рассердился тогда за неуместный вопрос.
Дома молчать было нельзя. Алена Семеновна сразу по виду мужа догадалась, что ему «всыпали». Она только взглядом спросила у Малашенко: «Крепко?» И, получив утвердительный ответ, в первый раз пожалела мужа, понимая, как ему сейчас тяжело.
Покуда она возилась на кухне, Бородка прошелся взад-вперед по комнате, остановился возле Малашенко, который просматривал свежие газеты, и спросил:
— Как тебе это нравится?
— Что? — поднял голову Малашенко, не сразу поняв, о чем он говорит, и думая, что это относится к чему-то в газете.
— Работа Волотовича.
— Какая работа?
— Его, с позволения сказать, «критика» и все, что им организовано.
— Что ж, критика как критика. Кое-что в ней субъективно…
— Все субъективно! Заушательство!.. Старые обиды… Мстит! И, заметь, это нездоровое явление — группировка, созданная с целью разгромить первого секретаря райкома…
Малашенко, пряча хитрую усмешку в глазах, прищурился.
— Ты кое-кого громил покрепче — и ничего, живы, здоровы, работают.
— Что ты равняешь? — Бородка бросил на стол газету и снова зашагал по комнате. — Я критикую, чтоб улучшить работу, а тут… Я тебе скажу… Если ты не дашь должного отпора, не поставишь на место этого старого демагога, который носится со своей мнимой принципиальностью… я вынужден буду ставить перед обкомом…
На лицо Малашенко словно упала тень.
— Ты что же… хочешь, чтоб я именем обкома оградил тебя от критики коммунистов?
— Это не критика.
— Нет, это критика! Критика настоящая, направленная на пользу дела, возможно, в большей степени, чем твои «разносы». В Волотовиче говорит боль коммуниста за положение в районе… А ты — «поставить на место»… Странно ты толкуешь партийную демократию.
— Ну, конечно, я позабыл… Вам лучше знать, — обиженно отвернулся Бородка.
Неожиданное «вы» и вообще весь тон Бородки неприятно поразили Малашенко. Если бы не хозяйка, которую он искренне уважал и не хотел обидеть, он, наверно, ушёл бы из этого дома.