Криницы
Шрифт:
Алёна Семёновна принесла закуски и, услышав, что между мужчинами идет серьёзный разговор, деликатно вышла опять — пускай договаривают.
— Да, — вздохнул Артем Захарович, — был Бородка первым в области… и стал Бородка…
Малашенко отодвинул газеты.
— Прости меня, но ты трус и паникёр! Покритиковали — и сразу раскис. Отвык ты от критики, вот что я тебе скажу!
Он сел за стол рядом с хозяином и положил себе на тарелку капусты.
— Ты признаешь только критику сверху! Тебя на бюро обкома не так крыли — и ты соглашался и благодарил. А тут заело: как посмели критиковать тебя,
Малашенко в своей недолгой речи (делегаты ожидали, что секретарь обкома, как многие представители из центра, будет говорить часа два, а он занял только полчаса) поддержал Бородку. В его выступлении было немало дельных замечаний о работе райкома, но он дал понять, что обком рекомендует Бородку первым секретарем.
— Я, хорошо зная товарища Бородку, не сомневаюсь, что он сделает из вашей принципиальной критики на этой конференции правильные выводы, — сказал Малашенко делегатам, которым предстояло через час-два выбирать районный комитет.
Бородка, которого успокоила и подбодрила речь секретаря обкома, в заключительном слове действительно пообещал «сделать все выводы». Однако свой страх перед голосованием он обнаружил на совещании представителей делегаций, где предварительно обсуждали кандидатуры будущих членов райкома. Неожиданно Полоз, загремев костылями, предложил включить в список Лемяшевича.
Внешнее спокойствие изменило Бородке, он подскочил к самому краю сцены, наклонился над Полозом, сидевшим в первом ряду.
— Вместо кого? — Он протянул руку со списком и потряс им над головой у Полоза. — Нет, вы скажите — кого вычеркнуть? Кого? Нам нужно сорок пять, и у нас есть сорок пять. Кого вычеркнуть?
— Никого не нужно вычеркивать. Голосование покажет. Я предлагаю своего кандидата — Лемяшевича и, если надо, докажу, что он достоин.
— Не разводите вы анархии со своим Лемяшевичем!
— А вы поставьте на голосование! — спокойно и твердо требовал Полоз.
Его смелость и уверенность — на это до сих пор ещё никто не решался — и испугали и возмутили Бородку. Он начинал терять самообладание. Опасаясь, что Бородка наделает глупостей, и понимая его страх перед лишним человеком в списке, Малашенко пришел ему на помощь.
— Погодите. Товарищ Полоз должен понять… От вас — Волотович и ещё два человека из МТС. Лемяшевич безусловно достоин быть членом райкома, но нельзя же, товарищи, чтобы половина состава райкома была из Криниц.
Довод был убедительный, его сразу все поддержали.
— Из нашего колхоза нет ни одного.
— У нас никого из сельсовета, и мы молчим.
Полоз, обведя всех хитрым взглядом, снял свое предложение.
И голосование показало…
Председатель счетной комиссии — главный бухгалтер банка Цирюльников, низенький, толстый, неизменно жизнерадостный человек (его на каждой конференции выбирали в счетную комиссию), — на этот раз вышел на
Голос Цирюльникова звучал хрипло, пока он читал протокол номер один — о распределении обязанностей между членами комиссии.
— Выпей воды! — крикнули ему.
Он послушно выпил полный стакан воды.
— …Анипка: за — сто тридцать семь, против — пять. Богданов: за — сто сорок два, против — нуль. Бородка… — Цирюльников как бы задохнулся и испуганно глянул в сторону президиума, — за — шестьдесят четыре, против — семьдесят восемь…
Он остановился. В зале кто-то ахнул, кто-то засмеялся. Бородка тяжело встал, мрачно посмотрел куда-то в задние ряды, где было темновато и дымно, глухо сказал! — Ну, спасибо…
И, по-стариковски ссутулясь, пошел со сцены. Малашенко окликнул: — Артём Захарович! Бородка не оглянулся.
29
Он остановился на знакомом крыльце, запорошенном снегом, — крыльцо выходило прямо на улицу. Вокруг было темно, тихо и пусто: ночь перевалила на вторую половину. Деревня спала. Спали и в доме. Только ветер тонко звенел голыми, обледеневшими ветвями старой ивы под окном, кидал пригоршни сухого снега, гнал по улице снежные коемы, наметая сугробы у плетней и колодцев.
Человек, которому уже стукнуло сорок, вдруг почувствовал, что очень волнуется, сердце бьется так, что удары его больно отдаются в висках. Волнуется, как юноша, пришедший на первое в жизни свидание. Нет, это волнение другое: в нем преобладает страх, как перед приговором. Он не мог решиться постучать, как не раз стучал в эти двери раньше. Он и в самом деле не был здесь больше двух месяцев, и ему после всего, что случилось сегодня на конференции, становилось страшно от мысли, что и здесь его встретят не так, как жаждет его душа.
Он перчаткой сбил снег с сапог, вытер платком мокрое лицо, все время оглядываясь — хоть бы никто, припозднившись, не прошел и не увидел его на этом крыльце!
Наконец он постучал, и от этого нерешительного стука у него ещё сильнее забилось сердце. Хлопнула дверь из комнаты в сени, и голос, старушечий, совершенно незнакомый, спросил:
— Кто там?
Бородка вздрогнул: «Что ещё за новости? Откуда тут взялась эта старуха?» Он не ответил, и голос повторил:
— Кто там?
«Может быть, Марина взяла какую-нибудь старушку, чтоб не оставаться одной. Боязно». Он спросил:
— Марина Остаповна дома?
В ответ щелкнула задвижка, дверь отворилась, в темных сенях мелькнула белая фигура. Он вошел вслед за ней в комнату, чиркнул спичкой. В той половине хаты, которая служила раньше кухней и где стоял один только стол, теперь прежде всего ему бросилась в глаза кровать и на ней две всклокоченные головы — женщины и девочки. Незнакомая женщина посмотрела на него и сразу натянула одеяло на голову, спряталась, как бы испугавшись, что её узнают. Почувствовав присутствие ещё одного человека, он повернулся. Кто-то, вздыхая, умащивался на лежанке, должно быть та самая старуха, которая ему отворила, но спичка погасла, и Бородка не разглядел её.