Крипт
Шрифт:
Дона Гражина всегда ловила на себе любопытствующие взгляды, слышала: "Сестра Альбина? (так ее звали в постриге) Да она святая!" А потом человек проникал в тайну ее преданности Богу, и его вера в эту святость таяла. Иногда — вместе с жизнью. Счастливец брат! Чужой взрослый мужчина, которого она совсем не любит и не знает. Ивару никогда не испытать ее стыда. Мертвый князь…
Гражина спрятала покрасневшее лицо в ладони. Щелкнули накрахмаленные крылья рогатого чепца.
Мысли и молитвы оборвало цепкое прикосновение к плечу.
Гражина поднялась с колен. Децим преторской когорты, улыбнувшись, дал знак следовать за собой.
В
— Дона, — произнес претор, когда дверь захлопнулась за децимом. — Я соболезную, дона…
И они засмеялись.
Гражина присела на жесткую скамью у стола, быстрым взглядом окидывая документы и успевая прочесть две-три фразы уставного письма и по цвету и форме гербов и печатей, по текстуре пергаментов уловить, куда, откуда и кем они были посланы. Ингевор прекрасно все замечал, но давал Гражине насладиться невинной игрой, зная и то, насколько предана ему эта стареющая надменная женщина.
— Я соскучился по тебе.
Гражина кивнула.
— Ты стоишь половины моей тайной канцелярии.
Монашка игриво взглянула на претора, склонив голову к плечу:
— Это и есть твое дело?
Луций расхохотался. Вздохнул, подвигал по столу менору.
— Князь не оставил наследника и завещания.
Гражина лицемерно потупилась:
— Отец, посвящая меня Церкви, специально оговорил мой отказ от наследования Кястутиса в обмен на тот вклад, что сделал за меня в монастырь.
Ингевор согласно кивнул.
— Если бы не эта оговорка, княжество сразу перешло бы в распоряжение Синедриона, — Гражина дернула бровями и еще сильнее выпрямила и без того прямую спину. Ингевор отхлебнул вина из массивной серебряной чаши — приношения одного из квесторов. Эти квесторы обеспечивали его власть на местах и были сильно нелюбимы князьями. Ну, пусть бесятся, лишь бы были ревностны в вере Единственному и десятину платили вовремя.
— Меньше всего я сомневаюсь в твоей преданности Церкви, дитя, — он провел рукой вдоль шеи Гражины, с удовольствием наблюдая, как гордая монахиня заливается девичьим румянцем. — Документ мог быть утерян (Гражина хихикнула). В нашей власти также освободить тебя от принесенных обетов, — рука скользнула к ее груди, балахон натянулся. — И ты стала бы самой обаятельной княгиней и… самой желанной невестой в Подлунье.
Гражина тяжело задышала. Сердце ее забилось, едва не выскакивая из груди, тело охватил тяжелый жар. Она отвернулась, стискивая кулаки:
— Не-ет!
Это «нет» гулко ударилось и отразилось каменными сводами, словно раскололся тот самый хрустальный кораблик в тверженском соборе. Тысячи важных аргументов, объясняющих этот странный отказ от богатства и власти, пришли уже потом. Впрочем, и богатство и власть у Гражины уже были. А правду она бы не сказала никому, особенно Ингевору.
Претор небрежно пожал плечами:
— Что же… Я не стану давать тебе время на раздумье. Поговорим лучше о… последнем претенденте на княжество Кястутисское.
Гражина потупилась, кусая губы, прижав кулаки к животу. Она очень хорошо знала про отношение князя Ингеворского к графу Эйле. У Луция… до сих пор чешутся рога.
— М-м…
— Наследников не выбирают, к сожалению. Но раз уж мне не хочется трясти грязным бельем, придется пустить… Виктора на престол. В то же время Церковь должна знать, чем дышит этот… бывший мятежник.
Гражина кивнула:
— У меня есть человек.
— Насколько он надежен?
— Более
Она полностью справилась с собой. По узким губам зазмеилась улыбка. Гражина вытащила из кошеля, привешенного к поясу, и расправила на ладони соломенную, неровно откромсанную прядь. Серые глаза Ингевора сверкнули непритворной заинтересованностью.
— Это что?
— Залог его верности.
Претор захохотал.
— Ты что, всерьез веришь в сказочки про ногти и волосы?!
— Главное, чтобы она верила.
Претор кивнул. Прошелся по келье, и та показалась особенно тесной при его росте и ширине плеч. Мягко позванивали преторская цепь и шпоры.
— Гражинка, ты чудо, — он подтянул ее узкое лицо за подбородок, поцеловал дрогнувшие губы. — Ну, вели привести свою ведьму. Я сгораю от нетерпения.
— Это — она?! Твой верный человек? — Ингевор с вытянутым лицом уставился на создание, замершее в дверях. Женщину создание напоминало весьма отдаленно. Низкое, с копной всклокоченных волос и пестрых лохмотьев. Впрочем, кому-то оно и показалось бы хорошеньким — если бы не было таким грязным. Из-под спутанных кудрей сверкали зеленовато-серые, опасные, как у рыси, глаза.
— От нее воняет.
— Угу, не нохийской розой, — Гражина пожала хрупкими плечами. — Но ты просил преданности, а не ароматов. Да и легче отнять у дракона сокровища, чем у нее — ее тряпки. Но это искупают…
— Искупают? — хмыкнул Ингевор. — Вот именно. Искупать и переодеть!
Если человеку не доводилось отмывать сарбинурскую ведьму — визжащую, брыкающуюся, царапающуюся, как тысяча кошек, — он не в состоянии оценить прелесть ситуации, наступившей в Тверже в ближайшие полтора часа. Две дюжие послушницы-биргиттинки, используемые для черной работы, и три крыжака преторской когорты, через пять минут призванные им в помощь, хлебнули мощи и достоинства сарбинурок на долгие годы вперед. Зато отскобленная ведьмочка в серенькой хламиде послушницы с отложным воротничком выглядела чуть ли не ангельски, когда легионер, прикрывая синяк под глазом, втолкнул ее в келью его преосвященства.
Ингевор задумчиво обошел ведьму со всех сторон:
— Уже лучше.
— Я рада, — сказала Гражина. — Ее зовут Сабина.
— У нее есть имя?
— И не одно. Она обожает святых покровителей.
— Ну, теперь ее покровителями будем мы.
— Пока девочка будет вести себя пристойно, — Гражина выразительно коснулась кошеля на поясе.
— Буду, — буркнуло чудо из-под отмытых, но все таких же взъерошенных кудрей.
Сабина была девушкой необразованной, но неглупой, и умела сложить два и два. И непрочное благоволение претора показалось ей опаснее откровенного презрения монашенки. В который раз прокляла себя ведьма за детскую жадность, принудившую таким богопротивным способом снискивать удачи в воровстве. Для казненного все равно — «тау» или «глаголь», но для сведущего в чародействе годится только рука повешенного. И эта рука, почерневшая, скрюченная, высохшая до погремушечного щелканья, уже лежала у Сабины в сумке, когда двое крыжаков в придорожном трактире принялись состязаться в остроумии на ведьмин счет. Сабинка хотела убежать. Крыжак схватил суму. Нет бы бросить и спасаться — пожалела. Рванула. Ветхая дерюжка треснула, и любопытные отшатнулись в ужасе. Потом дознание в местной курии Легиона… появление доны Гражины, полномочного легата Синедриона… Какое-то уж слишком своевременное появление. И теперь она, Сабина, связана по ногам и рукам.